Книга Сердце стража и игла судьбы, страница 42 – Надежда Паршуткина

Поэтому я оттолкнул её. Грубо, холодно. Спросил «зачем?», как будто это было нападение. Потому что для моей выстроенной веками вселенной это им и было. Нападение на мой порядок. На мое одиночество. На мою… безопасность. Быть одному — безопасно. Ничего не чувствовать — безопасно.

И теперь, глядя на её страдания в Обсидиановом зале, я ломался изнутри. Меня переламывало пополам. Одна часть — Страж, холодный и безжалостный учитель — твердила, что я всё делаю правильно. Что это лекарство, горькое, но необходимое. Что нужно отрезать эту заразу чувств, пока она не погубила нас обоих.

Другая часть… та самая, что вырвалась на мгновение под звёздами, кричала от боли за неё. Рыдала внутри, глядя на её слезы. Эта часть шептала, что я — чудовище. Что я калечу единственное светлое, живое, настоящее, что вошло в мою вечность. Что я сам, своими руками, уничтожаю этот хрупкий, невозможный цветок, который осмелился расцвести на моей могиле.

Это была пытка. Тихая, внутренняя, но мучительнее любого физического страдания. Я метался между долгом и желанием, между страхом и нежностью, которая пугала меня больше самой смерти в игле. И проигрывал в этой битве с самим собой. Проигрывал с каждым её вздохом, с каждым новым ожогом на её коже, который жёг и мою душу.

Когда она, наконец, сломалась и взмолилась, я почувствовал не облегчение, а новую волну самоотвращения. «Хватит, — сказал я, и мой голос прозвучал как приговор. Ей и себе. — Это чтобы в голове не было никаких глупостей».

Ушёл. Потому что ещё одна секунда в том зале, ещё один взгляд на её дрожащие плечи — и я бы сам рухнул на колени. И тогда всё было бы кончено. Тогда я перестал бы быть Стражем. А стал бы просто… человеком. Слишком испуганным, чтобы держать в руках подаренную ему вселенную.

Марья

Я кое-как добрела до своих покоев, волоча ноги, будто после долгой битвы, а не изматывающего урока. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком, и это был звук окончательного поражения. Я не раздеваясь плюхнулась на край кровати, и тут всё накрыло.

Сначала просто затряслись руки. Потом подступил ком к горлу. А потом — хлынули слезы. Тихо, бесшумно, отчаянно. Я смотрела на свои ладони — они были красными, покрытыми мелкими, жгучими волдырями. Физическая боль была лишь фоном, уколами булавок по сравнению с тем, что разрывало грудь изнутри. Одна часть — раздавленная, униженная его ледяным «зачем?». Другая — яростно кипела обидой на саму себя. За глупость. За слабость. За то, что позволила надеяться, что там, под маской стража, может биться чье-то живое сердце.

Я плакала, уткнувшись лицом в подушки, не зная, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Всё смешалось в один сплошной поток стыда и боли.

Вдруг свет от ночной сферы в комнате дрогнул. На меня легла тень.

Я медленно подняла заплаканное, опухшее лицо. В дверном проеме, не переступая порога, стоял Казимир. Его лицо было бледным и невыразимым в полумраке, но я видела, как его взгляд скользнул по моим мокрым щекам, по моим несчастным, обожженным рукам, бессильно лежавшим на коленях.

В горле встал крик. Хотелось заорать на него все свои обиды, швырнуть в него эти слезы и эту боль. Но из меня не вырвалось ни звука. Я просто смотрела на него, и в этом взгляде, наверное, было всё — и вопрос, и упрек, и немое отчаяние.