Книга Сердце стража и игла судьбы, страница 43 – Надежда Паршуткина

Он молчал несколько томительных секунд. Потом его губы чуть дрогнули.

— Прости, — прозвучало тихо, почти неслышно. Словно это слово было ему незнакомо и далось с огромным трудом.

Он наконец переступил порог. Не как хозяин замка, а как незваный, неуверенный гость. Подошел и сел на край кровати рядом со мной, так близко, что я почувствовала холод, исходящий от его одежды. Он не смотрел мне в глаза. Его взгляд был прикован к моим рукам.

Без лишних слов он достал из складок плаща небольшой алебастровый флакон. Откупорил его, и в воздухе поплыл терпкий, травяной запах. Взяв мою кисть с невероятной, почти болезненной осторожностью, он начал наносить на ожоги густой, прохладный крем. Его прикосновения были удивительно нежными, пальцы, способные разрывать ткань реальности, теперь двигались с хирургической точностью и бережностью. И под ними боль тут же начала стихать, уступая место приятному прохладному онемению, а красные отметины стали бледнеть на глазах.

— Прости, — повторил он снова, ещё тише, глядя на свою работу. — Ты только… не плачь больше. Пожалуйста.

Его голос, обычно такой уверенный или насмешливый, сейчас звучал сломанно. В нём была неподдельная, боль. От этого стало ещё горше.

— Уходи, — прошептала я, и мой собственный голос прозвучал хрипло и безжизненно.

Он замер на мгновение, его пальцы остановились на моей ладони. Потом он медленно, будто с огромным усилием, отпустил мою руку, встал и направился к двери. Я смотрела ему в спину, на эту высокую, одинокую фигуру, и чувствовала на коже жгучее, противоречивое эхо его прикосновения — и целительное, и причинившее столько боли.

Он уже был в дверях, его рука легла на косяк. И тогда что-то во мне сорвалось с цепи. Не разум, не обида — что-то глубинное, то самое, что заставило меня тогда, среди звезд, подойти к нему.

— Казимир, — позвала я, и мой голос дрогнул.

Он замер. Не оборачиваясь, но застыв на месте. Потом, очень медленно, развернулся. Его лицо в свете сферы было суровым, но в глазах, в этих серебряных глубинах, бушевала настоящая буря — боль, страх, запретное желание и та самая одинокая тоска, что я видела в межмирье.

Он не стал говорить. Не стал подходить шаг за шагом. Он вдруг сорвался с места, закрыв расстояние между нами в два стремительных шага. Его руки вновь обхватили моё лицо, но теперь не чтобы отстранить, а чтобы притянуть, и его губы нашли мои.

Этот поцелуй не имел ничего общего с моим неумелым, нежным прикосновением. Это был шторм. Это было падение в ту самую бездну, у края которой мы стояли. У меня перехватило дыхание, в глазах снова заплясали звезды, но теперь они были не холодными и далекими, а горячими и взрывающимися где-то глубоко внутри. В этом поцелуе не было ответа на вопрос «зачем?». В нем был ответ на все «почему?», на все «как?», на саму суть того, что происходило между нами все эти долгие месяцы. Это была капитуляция. Его капитуляция. И моя победа, которая на вкус была соленой от слез и горькой от его вечного одиночества.

Тишина моих покоев, обычно такая гулкая и безличная, была наполнена иными звуками. Звуком его дыхания — не ровного и бесстрастного, как днем, а глубокого, немного сбивчивого, теплой волной касающегося моей шеи. Звуком его сердца — мощного, мерного удара где-то под грудной клеткой, такого живого и настоящего, что я, прижавшись ухом, слушала его, как завороженная. Этот ритм был древнее любого гимна, важнее любой магии.