Книга Волчья ягода, страница 117 – Элеонора Гильм

— Я с мест далеких, голубей и ворон ваших не знаю. Ты ямщику скажи, куда ехать надобно.

Аксинья пыталась возражать, говорила, что дойдет сама, благодарила и почти не слышала своего голоса. Купец стоял на своем, и Аксинью довезли до Голубиного – строгановского дома.

Она с неохотой выпростала обмороженное тело из-под теплого покрова и не смогла подавить стон. Ефим подхватил ее на руки, точно желанную деву, прижал на миг и поставил подле высоких ворот.

— Нет в тебе страха, Аксинья, – Фимка глядел на нее с лаской, которую растерял за последние месяцы.

— Есть, Фимка, есть во мне страх, и жгучий он на вкус.

— Ямщик, долго разговоры будешь вести попусту? Ехать надобно.

Ефим ударил кулаком по добрым воротам и, не дождавшись ответа, со всей мочи забарабанил по мерзлым доскам.

— Сейчас проснутся да откроют, – он коснулся ее холодной щеки теплыми губами. – Это моя пригоршня добра. Помнишь? Ты мое злодейство укрыла, грех на душу взяла. А я… Я рад, что уволок тебя от верной смерти.

Сани, постанывая на морозе, уехали. Аксинья стояла и глядела на ворота, за которыми спрятана дочь, которые надобно преодолеть. Никто не спешил их отпирать.

Аксинья попыталась стучать, бить, но в сравнении с зычными Фимкиными ударами стук этот был не громче потрескивания морозного воздуха. Пес во дворе неохотно тявкнул и замолчал.

Стужа сгущалась, Аксинья потрогала нос и не ощутила прикосновения. Еще чуть-чуть, и почернеет.

Аксинья огляделась по сторонам: хоть бы одна живая душа.

— Лукерья! Голуба! Сусанна! – закричала она и стала молотить по воротам. – Нюта, – повторяла она, сползая в сугроб, наметенный возле правой створки ворот.

* * *

Огонек чуть подрагивал и кидал тень на темную стену, она открыла глаза и застонала.

— Очнулась? Ну слава тебе, Господи! – Лукерья вглядывалась в лицо подруги, точно смотрела в глубокую полынью.

Теплые пальцы ее гладили руку Аксиньи, и обмороженные покровы болели. Забота и внимание молодой хозяйки были милы сердцу незваной гостьи. Вьюжная дорога, и сугробы, и объятия Морены – все казалось дурным сном.

— Дочка где? Нюта моя, Сусанна моя.

— Я завтра приведу ее, Аксинья. Все с дочкой твоей ладно. Спит она давно, ночь на дворе.

— Ночь? А ты со мной тут возишься, – Аксинья увидела миску и рыхлый ворох льняных тряпиц. – Я долго спала?

— Нет, и свеча еще не успела догореть. Я теплой рогожей укутала, согрела тебя… Аксинья, я мало что смыслю в знахарстве, но вижу, что худо тебе. Лицо и руки… страх один…

— Скажи, Лукашенька, все как есть, – Аксинья попыталась привстать, но со стоном упала на постель.

— Нос твой в волдырях, а они страшные, точно к раскаленной сковороде прислонилась. И руки, и ноги – все в волдырях. – Аксинья подняла руки и увидела огненно-красные пальцы и точно обожженные ладони.

— Славно наказала меня Морена. Слушай, Лукаша.

Аксинья перечислила все, что надобно делать с человеком, изувеченным студеной зимой. Заботливая Лукерья всю ночь промокала морозные волдыри отваром ноготков и ромашки, поила незваную гостью имбирным вином, благо в закромах Голубиного дома хранились богатые запасы всего мыслимого и немыслимого.

— А теперь жиром гусиным смажем, и будешь краше прежнего, – приговаривала Лукаша, успокаивая подругу.

— Спасибо тебе, душа моя. Принеси мне воды холодной, а сама уйди.