Онлайн книга «Волчья ягода»
|
— Матушка, мне надо о многом тебя спросить. — Так спрашивай, дочка, – жар возвращался, и мысли путались в голове, точно путники в незнакомом лесу. — Отчего Хозяин привез меня в этот дом? Почему не говорила ты, что он отец мой? Матушка, расскажи все. «Уже Хозяином его кличет, как все в этих хоромах, не отцом», – мелькнуло в голове Аксиньи. — Давай попозже поговорим, дочка. Дай мне на тебя поглядеть, красавицу. Нюта вздохнула, но не стала возражать. Она приникла к матери, обхватила ее длинными, крепкими своими руками. И обе замерли, ловя сладость мига примирения и воссоединения. Аксинья сама не ведала, почему на вопросы дочери не желала она отвечать. И нечего уже было бояться: и рождение, и зачатие Нюты не были великой тайной. Обсудили, перемололи, перетерли, обвинили и посмеялись. Но каждый раз, как смотрела Аксинья в синие глаза дочери, слова застревали на языке. И хранила она свои глупые тайны вместо того, чтобы рассказать все, осушить кувшин до самого донца. * * * Ефим долго расчищал заметенные многодневными, муторными снегами постройки: дорожки к избе, конюшне, бане. Он скреб лопатой настывший снег и, прогретый тяжелой работой, неожиданно запел: – Ай, зимушка, ты непогожая, Ай, милая, ты пригожая, Все метелица мела-замела, Все дороженьки к тебе занесла. Он дурашливо протянул последнее словцо «занесла», закашлялся, оглянулся пугливо, словно песня его могла сказать нечто большее, чем она есть. — Ишь соловей выискался, – бормотал он себе под нос. Фимка разгорячился, стянул толстый кожух[106]. Снег, словно разыгравшись, сигал от его лопаты в разные стороны. И работа такая для мужского духа в радость, руки играючи справляются с пустяшным делом, свежесть бодрит и прогоняет прочь тоску. – Птица моя сладкоголосая, Не упрячут ни двери, ни ставни – Чрез леса и поля долети ко мне, Расскажи про тоску свою давнюю. Песня – она порой слаще меда, лучше слова доброго, выше жаворонка вьется. Вытяни из русской души песню, и заплачет горючими слезами, и застонет, словно ночной ветер. Горечь скопилась несметная, злоба берет, душит ярость густая – заведи песню горькую и жалобную, и отпустит тревога и смятение. Нежностью иль томлением полон – окунись в напевы жаркие, и горячее пламя страсти превратится в живительный очаг. И сейчас она закрутила Фимку в водоворот, напомнила о любопытной девке, которая ждала, и манила, и предала… * * * Рыжая Нюра затеяла уборку в дальних клетях, что завалены были хламом, увиты паутиной, словно обиталище лешего. Изба, доставшаяся Ефиму Клещи, казалась семье его хоромами: огромная изба, куда можно было согнать всех обитателей Еловой. Отчего-то ямщики часто строили добротно, не жалели дерева и сил для возведения своего оплота. Может, оттого, что слишком много дней и ночей проводили они в дороге и с уветливостью[107] относились к родным стенам? К курной избе старый хозяин пристроил три клети для летнего житья и хранения сундуков с вещами, выкопал погреб, глубокий, точно адов овраг. Старая Фекла и пузатая Нюрка с превеликим трудом разбирали завалы в дальней клети: дырявая ветошь, изгрызенная мышами сбруя, подметки сапог, черепки кувшинов и чашек… Нюрка кряхтела, вытягивала сор и подавала свекрови. Дрянная, грязная работа – чихать и ругаться. |