Книга Волчья ягода, страница 116 – Элеонора Гильм

— Тпру-у-у. Эй, ты человек иль нечисть лесная? – Возница, укутанный в овечий длинный тулуп, выкрикнул вопрос.

— Я… я… – сколько ни пыталась Аксинья выговорить что-то, замерзшие губы не слушались ее.

— Баба! Экое диво, баба одна да посреди дороги. Видно, нечистая сила – боровуха^[102] или лешего женка.

— С-с-ст-о-о-ой, – губы не слушались Аксинью, будто вылеплены они были из замерзшей земли.

— Что за черт, возница? С кем разговариваешь? Совсем рехнулся! Поехали! – куча, обложенная пушниной, издала громкий рык.

— Да погоди ты, боярин, – мужик в овчине спрыгнул с саней, вгляделся в Аксинью.

— По-м-м-мо-ги, – говорила она, но лишь зубы выстукивали смертельную дробь.

Возница вглядывался в запорошенную снегом бабу, точно хотел разгадать какую-то тайну. Снег и ветер бесновались вокруг них в разнузданном хороводе, пели студеные песни, да только старания их были напрасны. Ни возница, ни измерзшая знахарка не замечали вьюжной пляски.

— Фимка, – выпустила последнее облако тепла Аксинья.

Есть на пути каждого человека тот поворот, когда решается его будущность, стоит главный вопрос: жизнь или смерть, пан или пропал. Для Аксиньи Ветер, порывистой знахарки из Еловой, которую материнское сердце погнало посреди мерзлого непогодья за дочерью, настал такой поворот. Не случись Ефиму Клещи, ямщику, провозить важного человека из Орла-городка в Соль Камскую, сгинула бы без следа и последней вести…

* * *

Ефим помог Аксинье забраться в просторный возок. Она залезла под толстую овчину, словно в объятия матери, и сани покатили вперед сквозь стужу и ветер, и не было у знахарки сил даже поблагодарить за спасение – она, разморенная теплом, заснула.

— Эй, просыпайся, мы к городу подъезжаем. – Кто-то тряс ее, и Аксинья неохотно открыла глаза.

Вместе с пробуждением вернулись слабость, и боль в ногах и руках, и ощущение, что ступила на борозду, отделявшую мир живых от мира мертвых.

— А нос ты, солоха^[103], отморозила. Без красоты останешься, – не насмешничал, а жалел мужик.

Аксинья пыталась разглядеть его сквозь набухшие веки: крупный, дородный, постарше ее, похож на Акима Ерофеева, отцовского друга.

— Что вам, бабам, дома не сидится? Возле мужа да детей место твое, а не посреди дороги. Иль ты гулящая, срамница? – Он всматривался в ее лицо, и Аксинья, будь у нее силы, рассмеялась бы в ответ: что мог прочесть?

— Не срамница я, не гулящая. Дочку свою ищу… В город мне надобно за ней.

— Ишь как! Кто забрал да зачем? – любопытничал Купец (так стала она его звать).

— Спасибо вам, добрые люди, что спасли меня. Замерзнуть бы мне в сугробе, коли не ваша милость, – Аксинья встала и попыталась поклониться, но сани накренились, и она чуть не упала на Купца.

— Ямщику спасибо говори.

— Мне благодарности ее не нужны, – после долгого молчания снизошел до ответа Ефим. – Из одной деревни мы, земляки.

— Чудеса, Господи, творятся. Посреди дороги подобрали – и знакомы. Расскажу друзьям байку за чаркой меда! Куда тебя, баба, отвезти-то? Глянь, и снег прекратился. – Купец с наслаждением втянул морозный воздух.

Ветер утих, вьюга улетела прочь, оставив после себя лишь мелкие снежинки, что кружились в воздухе, точно ангелы. День еще не закончился, но солнце готовилось к закату.

— К Пантелеймону Голубе, новые хоромы у большой башни на левом берегу Усолки, – бормотала она.