Книга Волчья ягода, страница 115 – Элеонора Гильм

Она попыталась встать, барахталась беспомощным кулем, снег проваливался под руками и ногами, лип, тянул вниз. И она оставила свои попытки. Снег засыпал ее, точно белый саван. И тепло неожиданно охватило все тело, и сон смежил веки. Заснуть здесь, в мягкой постели Морены, и не тревожиться больше ни о чем. Жизнь – тяжелый путь, и окончание его принесет облегчение. Аксинья забылась, провалилась в сладкую дрему.

— Вставай, дура, – закричал кто-то прямо под ухом.

Аксинья отмахнулась от голоса, свернулась плотным клубком. На улице потемнело, бесновалась вьюга, а ей, точно лесной зверушке, было уютно да тепло в норе.

— Не думал я, что ты, знахарка, такая слабая да скудоумная.

Насмешливый голос не смолкал, он глумился над Аксиньей, бил в самые слабые места, мучил.

— Оставь ты меня в покое, – пробурчала Аксинья. – Спать хочу.

— Заснешь навечно, ведьма. А дочери твоей скажу, что мать ее на дороге, точно нищенка, околела.

— Не посмеешь, – Аксинья зарычала, точно разъяренная собака.

Не отыскать ей спасения от проклятого, ни в жизни, ни в смерти. Он точно змей, посланный искушать Еву и увести ее из райского сада. Десять лет назад его синие глаза, его настойчивость, жалость и нежность ввели ее в грех прелюбодеяния. И с той поры нет Аксинье покоя на белом свете.

— Ты не во мне изъян ищи, а в себе, ведьма. С радостью ты творила беспутство и виновата не меньше моего. Вставай и иди.

Аксинья пыталась встать на колени, и ноги разъезжались, точно не умела она ходить. И в рукавицы набился снег, и ветер насквозь продувал платок и не желал отпускать ту, что стремилась в мир мертвецов. Зачем прогнала Черныша, теплого славного пса? Сейчас он прижался бы к ней, вернул ее в мир живых, согрел.

Всегда она совершала нелепые, глупые поступки, расплачивалась за них и…

Наконец она выползла из ямы и застонала, не чувствуя под собой ног. Гадкий мужской голос продолжал издеваться над ней, и обзывал ее, и сулил наказания, и напоминал о ее ошибках. Она выпрямилась и поняла, что замерзла так, что скоро плоть ее не выдержит и сердце не сможет дальше гнать кровь по жилам.

Сколько верст осталось до Соли Камской? Не потеряла ли она дорогу? Может, идет Аксинья уже по белому полю, ведь снег сровнял дорогу и обочину, небо и землю, и в белой круговерти сложно было угадать очертания деревьев и кустов.

Аксинья продолжала свой путь, и шептала яростные ответы Строганову, и вспоминала его синие глаза и синие глаза своей дочери.

Она брела долго. Холод все глубже заползал в нее, и она не чуяла уже обжигающего ветра, снега, что залепил ее ресницы и брови, лип к лицу, лез за шиворот. Она ощущала безумную жажду и ловила белый холод языком. Снег таял, она глотала жгучую воду, но язык тут же становился сухим, горло перехватывало шершавой теркой, и она вновь ловила холодные крупицы.

Она услышала лошадиное ржание. На смену колокольному звону и голосу Строганова пришла новая важда^[101], Аксинья не удивилась и продолжила бесконечный путь. Морока казалась подлинной, как сама жизнь: послышался конский топот, скрип саней, которого не мог заглушить свист ветра. Звуки приближались, и Аксинья остановилась и повернула голову навстречу им.

Да, она не ошиблась. Во вьюжном мареве различить можно было две лошади, большие сани и возницу, вжавшего голову в плечи.