Книга Волчья ягода, страница 113 – Элеонора Гильм

— Каково Фимушке в пути-дороге? Сквозь снег и метель? Ох, места себе не нахожу. Не в добрый час согласился он на ямщицкое ярмо.

— Для него – в самый раз дело.

— Ох, тебе лишь бы пореже мужа видеть… Слушай меня, девка, – Фекла села на лавке, и седые неприбранные ее волосы торчали, словно взъерошенная копна сена.

— Слушаю, матушка, – привыкла уже Рыжая Нюра величать так свекровь. Давилась, кашляла, а чудно́е слово обращала к старухе: та требовала уважения. А последнее время «матушка» срывалось с уст само собой, без понуки.

— Забудь ты, что было. Да и не было-то ничего худого: за зло всяк должен отплатить. Отец Евод сказывал: глаз вырвали – тем же отплати гаду.

Нюрка не стала спорить со свекровью, одобрительно агыкнула, положила руку на живот и ощутила мягкий толчок. Жеребенок опять брыкался, топтал мать изнутри, точно рвался из ее теплой утробы.

— Рано еще, рано. Жеребенок, родненький, нечего тебе здесь делать… Холод, ярость и смерть кругом, – теперь Нюра говорила внутрь себя, чтоб свекровь не услышала.

— Вставай да печь топи. Ишь разлеглась, – пробурчала Фекла. – Златовуст поможет, сегодня Фимушка возвернется из поездки.

Нюрка за растопкой старой печи, стряпней, шитьем, заботой о телочке и гусях не забывала о главном: просила все силы небесные, чтобы муж забыл дорогу домой. Она не молилась о его смерти – одна мысль об этом стягивала ей сердце. Она молилась о том, чтобы муж, любимый муж, был от нее как можно дальше.

* * *

Аксинья прошла через родную деревню и не встретила ни единой души: стар и млад сидели в теплой избе, лишь такой упорный мужик, как Георгий Заяц, мог отправиться в лютый день в лес. Мороз, суровый повелитель уральской зимы, крепчал, и со Златоустова дня вся жизнь в деревьях, кустах, травах замирала.

Мороз устал в одиночку издеваться над живым и неживым да позвал себе в пару ветер. Тот по-разбойничьи засвистел в ветках берез и сосен, что заснеженными старухами росли вдоль дороги. Вступил он в игру и с дурной бабой, которая брела по дороге от Еловой до Соли Камской, без спутников, без саней и лошади. Одна посреди заснеженного простора.

Аксинья закуталась в плат так, что снаружи остался лишь нос. Холод проникал под ее одежку, и ноги в добрых сапогах оледенели, словно воды Усолки. Серые тучи затянули небо, и солнце заточено было в их узилище.

Выпавший ночью снег, не примятый санями и ногами путников, вцеплялся в Аксиньины ноги, не желал отпускать, задерживал каждый шаг ее. Ветер, точно дерзкий полюбовник, лез под сарафан и трогал холодными пальцами ее плоть. Мурашки ползли по ногам, животу, спине, и два сарафана и толстая душегрея не спасали ее от ледяных объятий.

Аксинья решила думать о дочери, ее синих глазах, задорном смехе, непокорном нраве. О том, как тесно прижималась она к матери зимними ночами, как спорила с ней, как морщила недовольно нос, как упорна была в своей тяге к Илюхе. Упрямая, своевольная, порой дерзкая, порой жалостливая. Как бы ни спорила с матерью, как бы ни предавала ее в долгих разговорах с отцом Еводом, Аксинья готова была отдать свое сердце за дочь. Ее кровь, ее мука и счастье. Не было заслуги Строганова в том, что народилась она на свет, и Аксинья чуть не крикнула в пустоту: «Отдай мне дочь, волк!» На глазах вскипали слезы и превращались они в льдинки.