Книга Волчья ягода, страница 112 – Элеонора Гильм

— Мужики-то мои спозаранку в лес уехали, за дровами, ветками… да Бог знает чем, – делилась Таська.

Она не поворачивала к Аксинье лица своего, склонялась над столом, и Аксинья сквозь печали свои заметила, что голос у молодухи печальный, вид потерянный, точно у напакостившего ребенка.

— А ты, Аксинья, в дорогу, что ль, собралась? Узел в руках, – запоздало додумалась Таисия, правый глаз молодухи заплыл, и веко превратилось в багровую припухлость.

— Я до Александровки, к роженице позвали.

— Агась.

— Антону скажи, что прошу его за псом приглядеть.

Таисия кивнула и скривилась при упоминании о муже, точно съела горсть клюквы. Она вышла за ворота проводить Аксинью, и сын, Гаврюшка, увязался вслед за Таисией в одной рубашонке. Хозяйка помахала рукой и несколько мгновений стояла, глядела Аксинье вслед, положив руки на живот.

— Холоно, – ныл Гаврюшка, а мать не обращала на него внимания.

Таисия не удивилась тому, что знахарка направилась в сторону Соли Камской, что оставила пса людям без особой надобности. Таисия прислушивалась к себе, к плоти своей, измученной и возрождавшейся одновременно. Не до того ей было.

Черныш увязался за хозяйкой, Аксинья властно махнула в сторону Зайцевой избы. Пес отвечал поскуливанием.

Взять его с собой? И защита, и подмога, и тепло? А что ж с ним делать там, в чужом городе, в чужом доме? И ее-то выгонят, как блохастую суку…

— Негодный, брысь, – прикрикнула она на пса, и он не посмел ослушаться и пошел, поджав хвост, в избу к навязанным хозяевам.

Таисия стояла в воротах безучастной колодой, малый сын ее куксился рядом, но не осмеливался оторваться от материнской руки. Черныш подбежал к Таисии, ткнулся во влажную руку, дружелюбно тявкнул. Она и не посмотрела на чужого пса, погрузилась в невеселые думы. Вряд ли кто-то из друзей детства узнал бы сейчас в серьезной молодухе смешливую ветрогонку Таську.

* * *

Метель выла за окном, точно демоны собрались на чьи-то поминки. Нюрка закуталась с носом в теплое одеяло. Хаяла Таську за дурную стряпню, а сейчас все бы отдала, только бы оказаться в Еловой, в славном доме отца. В тот мерзкий день, когда Фимка забрал ее с отчего дома, Нюра прихватила с собой пестрое одеяло с гусиным пухом, память о матери и счастье.

Услышав ее тоску, каганька в животе завозился, пару раз ощутимо пнул ее, словно пытался отбить память о прошлом.

— Не получится, жеребенок, – ласковый шепот ее обращен был не наружу – в утробу.

Несколько месяцев звала она жеребенком того, кто зародился от блуда с Фимкой Клещи, он пинал мать с упорством ретивого скакуна.

— Спи, окаянная. Что ты там бормочешь, Нюрка? – Свекровь услышала ее мысли.

Или она говорила с жеребенком вслух?

— Слышишь, как ветер воет? Страх меня берет.

— А чего бояться-то? Изба крепкая, сынок подновил да утеплил, золотые руки… Спи сладко да не храпи.

— А там, за стеной, что творится! Господи, помоги!

— За мужа своего переживаешь, места себе не находишь? А, Нюрка – дьяволово семя?

Свекровь лучше, чем кто-либо на всем белом свете, понимала, что жизнь семейная у Нюрки с Фимкой не задалась. Рыжая даже восхищалась порой хитрой бабой, которая немалыми усилиями создавала в их доме видимость благополучия. О том, что перере́зало острым клинком на две неравные части жизни всех троих, не говорила. И рты молодым затыкала почище кляпа. А знала, все знала!