Книга Не женское дело. Хозяйка мебельной фабрики 2, страница 21 – Дия Семина

— Я уже жалею. Но этим делу не поможешь.

— Твой отец князь Григорий Васильевич Разумовский, князь…

— Нет, он всего лишь донор спермы. Лично для меня это вообще ничего не значит. И хватит здесь устраивать «Санта-Барбару», меня этим вообще не пронять.

Отступаю, чтобы она смогла пройти и не столкнуть меня с лестницы.

Но надо отдать ей должное, пошла вниз с гордо поднятой головой, как королева Мария-Антуанетта на эшафот, но что толку, если отец от потрясения не оправится, то я окажусь в глубокой опе. И, по сути, Марья победила, разметав наши жизни. Как хорошо, что она мне никто, и звать её для меня теперь: «Никак».

Стоило за спиной бывшей хозяйки захлопнуться входной двери, как у меня начались судороги, оседаю на пол, заваливаюсь, и под вопли Глаши отключаюсь. После инсульта мне только скандалов и не хватает, чтобы снова покинуть этот мир. Только бы не насовсем, не могу оставить Саву, не могу. Я привязана к этому миру любовью…

Этот бесконечный трагический день, видимо, решил нас всех доконать, и меня в первую очередь. Снова вонючие капли у меня перед носом, снова сквозь шум в ушах слышу мужские голоса, о чём-то переговариваются шёпотом, но смысл доходит не сразу.

Потому что самое важное сейчас, это осознание того, что: «Я всё ещё здесь!».

— Дочь, не пугай хоть ты меня! — снова настойчивый голос Ивана Петровича, и я улыбаюсь, потом стенаю от боли в щеке, но, наконец, открываю глаза.

— Ты вернулся?

— Да куда же я денусь. Первые минуты было невыносимо, а после вдруг отпустило. Давно пора разграничить наши дела с этой женщиной. Давно! Пришлось срочно съездить в контору и отдать команды юристу, собрать бумаги на развод, и на изменение завещания. Марья как пришла ко мне с голым задом, так и уйдёт. Ну ты, конечно, дала жару. Надо же, прям тростью, да по заднице… Жаль, не видел.

Улыбаюсь, потому что на душе полегчало и отпустило, он не запил, не сорвался, как иногда срываются мужчины в подобных ситуациях.

Сильный. Мой человек.

— Спасибо, что называешь меня дочерью…

— А как же! Я же тебя вот на этих руках носил, в эти щёчки целовал. Не тот отец, какой родил, а тот, кто поднял.

— Да, я ей так и объяснила. Но ты не отчаивайся, сорок пять лет для мужчины ещё юный возраст, но с женитьбой не затягивай, нужен тебе настоящий наследник, очень нужен.

Говорю такие интимные слова, загоняю Ивана в смущение, но вижу, что он с упоением слушает, кажется, уже предвкушает новую жизнь, однако на молоке ошпарился, теперь и на ледяную воду дуть готов:

— Слушаюсь! Только бы снова на стерву не нарваться…

— А ты душой на женщину смотри, с какой на душе тепло, с какой хочется сидеть рядом и разговаривать, ту и бери.

— Видать, инсульт тебя знатно переиначил, мудрая моя доченька. Надо же, как вывернула. Лекарь сейчас с тобой займётся, но он уже сказал, что придётся тебе дня четыре в постели провести, тут уж ничего не поделаешь, дела обождут.

— Обождут, конечно, обождут, — обречённо вздыхаю, потому что на самом деле ни фига они не ждут, горит у нас с Савелием всё синим пламенем. — Плохо, что после инсульта, мне пришлось столько всего пережить, я без тебя сейчас вообще не смогу, не оставляй, ты наш локомотив, хорошо? Держись, пап! Держись!

Лекарь вернулся в комнату с мокрым полотенцем и с какой-то новой склянкой. Зажёг свечу, чтобы снова проверить мои рефлексы.