Книга Любовь как приговор, страница 170 – Татьяна Кравченко

— Больно? – спросил он, и в его голосе была не привычная холодность, а что-то новое – тревога, вина.

— Да, – прошептала она, зажмурившись. – Там... там еще после той схватки с оборотнем... не зажило до конца. Укусил... туда же. Их слюна... как яд... разъедает...

В этот момент внутри Адриана рухнуло всё. Окончательно и бесповоротно. Стена ледяной ненависти, которую он выстраивал веками, рассыпалась в прах. На ее место хлынуло что-то незнакомое, мощное и пугающее. Чувство, от которого сжималось сердце и трепетали руки. Забота? Тревога? Нечто большее? Оно пугало его своей новизной и силой, но одновременно приносило странное, глубокое спокойствие – как будто он наконец нашел то, что искал, даже не зная, что искал. Он проклинал себя за то, что не уберег ее, не предотвратил атаку. Его ярость к Джону и к самому себе была беспощадной.

Он медленно протянул руку. Не к ране, а к ее лицу. Пальцы коснулись мокрой от слез пряди волос, прилипшей к щеке. Осторожно, почти неуверенно, он убрал ее за ухо. Его прикосновение было ледяным, мертвецки холодным, но оно обожгло Элиану как пламя. Она раскрыла глаза, удивленно, испуганно глядя на него.

Адриан не отвел взгляда. Он развернулся к ней, осторожно, обращаясь как с драгоценностью, приподнял ее голову и положил себе на плечо. Потом его рука легко легла ей на голову, пальцы начали медленно гладить волосы, сбивая листья и пыль леса.

— Не плачь, – прошептал он, и его голос звучал неузнаваемо тихо, почти ласково. – Заживет. Все. Завтра... и следа не останется.

Элиана замерла. Шок, недоверие, чувство вины перед Дамьеном бушевали в ней. "Предательница!" – кричал внутренний голос. "Как ты можешь? В объятия его брата?!" Но тело ее, измученное болью, страхом и одиночеством последних лет, отказалось слушать разум. Расслабление, теплое и неодолимое, разлилось по жилам вместе с холодом его прикосновений. Эта поддержка, эта неожиданная нежность были так нужны! Она не смогла оттолкнуть его. Не смогла даже пошевелиться. Она просто закрыла глаза, прижавшись щекой к холодной ткани его куртки, и дала волю тихим слезам – уже не от боли, а от смеси облегчения, стыда и непонятной благодарности.

Так они и ехали до аэропорта – молча. Она – прижавшись к его плечу, он – гладя ее волосы, оба погруженные в собственный вихрь противоречивых, сокрушительных чувств, которым не было названия, но которые навсегда связали их сильнее любого договора или проклятия. Ночь за окном казалась теперь не враждебной тьмой, а укрывающим пологом, под которым рождалось что-то новое и хрупкое. Самолет ждал, чтобы унести их обратно, но обратного пути к прежней ненависти уже не было. Только дорога вперед, в неизвестность, где тьма и свет переплелись в одной судьбе.

Самолет стоял на краю освещенной полосы, серебристый корпус мерцая в ночи. Адриан вынес Элиану из машины на руках, не обращая внимания на ее слабый протестующий шепот. Договор он сунул во внутренний карман куртки одним резким движением – документ был важен, но сейчас его мысли были заняты другим. Он чувствовал, как она дрожит от боли и шока, как ее крыло горячим пятном прижимается к его груди. Ему было плевать на приличия или мнение пилота, который замер у трапа.

Он внес ее в салон, прошел мимо изумленного стюарда, и вместо того чтобы усадить на соседнее кресло, сел сам. И усадил ее к себе на колени, как драгоценную, хрупкую ношу. Она не сопротивлялась, слишком обессиленная болью и эмоциональной бурей. Его руки, обычно такие жесткие и холодные, обвили ее, одна легла на спину, избегая раненого крыла, другая поднялась к ее лицу.