Книга Ледяной отец подруги, страница 58 – Корделия Грин

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.in

Онлайн книга «Ледяной отец подруги»

📃 Cтраница 58

Мы говорили часами.

Обо всём. Ни о чём. О книгах, о музыке, о городах, в которых он был и в которых я никогда не буду, о детстве, о котором он рассказывал скупо, сжимая губы, как будто каждое воспоминание было занозой, которую он вытаскивал из-под кожи, — о дворе в Люберцах, о отце-алкоголике, о матери, которая работала на трёх работах и умирала от рака, когда ему было двадцать, о том, как он начинал с нуля, с ничего, с дырявых ботинок и амбиций, которые были больше, чем весь этот чёртов город, и о том, как он построил всё это — небоскрёбы, империю, имя, — и при этом потерял всё, что имело значение: жену, дочь, себя.

Я забывала о возрасте. О статусе. О пропасти между нами. О том, что он — Вольский, а я — дочь слесаря. О том, что ему сорок четыре, а мне восемнадцать. О том, что между нами — не просто разница, а эпоха, а вселенная, а закон, который говорит, что это неправильно, что это невозможно, что это грех. В эти часы — в машине, на набережной, в кофейне, в полумраке, в тишине, в запахе кофе и его парфюма — мы были просто двумя людьми. Двумя одинокими, сломанными, голодными людьми, которым было хорошо вместе. Которым было тепло. Которым было нужно друг от друга то, что никто другой не мог дать: ему — моя молодость, моя свежесть, мой огонь, моя способность смотреть на мир глазами, которые ещё не выгорели; мне — его мудрость, его сила, его боль, его голос, его руки, его правда, которая была такой обнажённой, такой незащищённой, такой настоящей, что я задыхалась от неё, как от горного воздуха.

Он рассказывал мне о своём разводе.

Спокойно. Без злобы. Без тех ядовитых, пропитанных обидой слов, которые я слышала от разведённых подруг мамы, от соседок, от женщин в очереди в поликлинике, которые говорили о бывших мужьях так, будто те были не людьми, а болезнями, от которых они наконец-то вылечились. Нет — Стас говорил о матери Эрики с той усталой, выстраданной, прощающей мудростью, которая приходит к мужчинам, пережившим крушение и выжившим, — как к капитану, который потерял корабль, но спас команду и теперь стоит на берегу, смотрит на обломки и думает: ну что ж. Бывает. Плывём дальше.

— Она была красивой, — сказал он однажды, и в его голосе не было ни тоски, ни злости, ни даже ностальгии — только констатация факта, сухая, точная, как запись в медицинской карте. — Очень красивой. Такой, от которой мужчины теряют голову, а женщины — подруг. Высокая, светловолосая, с глазами цвета виски — Эрика вся в неё, внешне, но не внутренне, слава богу. Она вышла за меня, когда мне было двадцать восемь, а ей — двадцать три. Я тогда только начинал — первый контракт, первый объект, первые деньги, которых было ещё мало, но уже достаточно, чтобы она обратила на меня внимание. — Он усмехнулся, и в этой усмешке была горечь, выдержанная, как старый коньяк. — Я думал, что она любит меня. Оказалось, что она любит то, чем я стану. А когда я стал — когда деньги пришли по-настоящему, когда появились квартиры, машины, счета, — она поняла, что может найти кого-то, у кого всего этого больше. И нашла. Француза. Владельца сети отелей. Уехала в Монако. Забрала с собой половину состояния и Эрику — на год, потом вернула, потому что ребёнок мешал ей жить той жизнью, которую она хотела. — Он помолчал, и в этой тишине я услышала, как он сглотнул, как напряглись мышцы его челюсти, как что-то внутри него сжалось, как сжимается кулак перед ударом, который никогда не будет нанесён. — Я не злюсь на неё, Яся. Правда. Злость — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Она дала мне Эрику. А Эрика — это единственное, что в моей жизни имеет смысл. Всё остальное — деньги, дома, машины, компании — это декорации. Картон. Бутафория. А Эрика — настоящая. И я… — его голос дрогнул, и я увидела, как его глаза — тёмные, глубокие, раненые — заблестели в свете фонарей, — …я люблю её. Больше, чем что-либо на свете. И я не умею это показать. Не умею сказать. Не умею обнять так, чтобы она не вырвалась. Не умею спросить «как дела» так, чтобы она не закатила глаза. Я каждый раз, когда вижу её, чувствую себя виноватым — виноватым в том, что не был рядом, когда она росла, что не защитил её от матери, что не стал тем отцом, которого она заслуживала, — и при этом не знаю, в чём именно моя вина, и от этого мне ещё хуже, потому что нельзя искупить то, чего не понимаешь.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь