Онлайн книга «Ледяной отец подруги»
|
Телефон зазвонил в восемь вечера. Я сидела на кухне общежития, пила чай из пакетика и пыталась дочитать конспект, и когда увидела на экране незнакомый номер, подумала: спам. Очередной звонок из банка. Или из клиники, предлагающей бесплатную консультацию стоматолога. Я ответила на первом гудке. Не потому, что знала, что это он. А потому, что надеялась. И эта надежда — горячая, стыдная, отчаянная — была сильнее разума, сильнее страха, сильнее всех тех стен, которые я выстроила и которые рухнули в ту секунду, когда я услышала его голос. — Я скучал, — сказал он. Просто. Без пафоса. Без красивых слов, без метафор, без закатов над Персидским заливом. Три слова. Голые, как правда, как кожа, как рана. Произнесённые тем самым голосом — низким, хриплым, чуть уставшим, с той бархатной нотой, от которой у меня всегда перехватывало дыхание, — и в этих трёх словах было больше, чем во всех его сообщениях вместе взятых. Больше, чем в закатах, больше, чем в пионах, больше, чем в поцелуе в читальном зале. Потому что в них не было игры. Не было попытки. Не было стратегии. Был просто мужчина, который две недели не спал, не ел, не жил, — и вернулся, и позвонил, и сказал правду, не приукрашивая, не смягчая, не прячась за словами. — Я скучал. Я закрыла глаза. Сжала телефон так, что треснувший экран врезался в ладонь. И выдохнула — долго, судорожно, как человек, который две недели не дышал и только сейчас позволил себе первый вдох. — Я тоже, — сказала я. И это была правда. Голая. Неприкрытая. Пугающая. Правда, которую я не хотела произносить вслух, потому что, произнеся её, я переступала черту — ту самую, за которой нет возврата, за которой нет «это ошибка», за которой нет «это пройдёт», за которой есть только он, и я, и мы, и всё то, что мы не могли, не смели, не имели права… но уже не могли остановить. Тишина в трубке. Длинная. Тяжёлая. Живая. Я слышала его дыхание — неровное, сбитое, — и знала, что он не ожидал этого ответа. Что он ждал «нет», ждал «вы ошиблись номером», ждал «Станислав Викторович, я не хочу вас больше видеть», — и моё «я тоже» ударило его так, что он замолчал, и в этой тишине я почувствовала, как что-то между нами сдвинулось, как треснул лёд, как хлынула вода, и назад — назад уже нельзя. — Я хочу тебя видеть, — сказал он, и в его голосе была такая осторожность, такая хрупкость, что у меня защипало в горле. — Не в «Пушкине». Не при Эрике. Не там, где нас могут увидеть. Я хочу видеть тебя одну. Там, где будем только мы. Скажи, что ты не против. Скажи хоть что-нибудь, Яся. — Я не против, — прошептала я. И повесила трубку. И сидела на кухне, сжимая остывший чай, и смотрела в окно, за которым горели огни Москвы, и понимала, что только что совершила самый безумный, самый опасный, самый необратимый поступок в своей жизни. Мы начали встречаться тайно. Как воры. Как заговорщики. Как два человека, которые знают, что делают что-то запретное, и от этого запрета — от этой тайны, от этой опасности, от этого постоянного, давящего, опьяняющего страха быть пойманными — всё между нами горело ярче, горячее, безумнее, чем если бы мы были свободны, открыты, легальны, как все нормальные пары, которые ходят за руку по Арбату и постят фотографии в инстаграм. В его машине — чёрном «Мерседесе», который он парковал в тёмных переулках, вдали от камер и любопытных глаз. Я садилась на заднее сиденье — всегда на заднее, по привычке, по инерции, по тому странному, иррациональному чувству вины, которое не отпускало меня, — и он поворачивался ко мне, и в полумраке салона, в свете уличных фонарей, пробивающемся сквозь тонированные стёкла, его лицо становилось другим — мягче, моложе, настоящее, — и он брал мою руку, и прижимал к губам, и целовал каждый палец, каждый сустав, каждую костяшку, и я закрывала глаза и таяла, как снег на ладони, как лёд на языке, как всё то, что не может устоять перед теплом. |