Онлайн книга «Ледяной отец подруги»
|
«Ты не спишь?» — Первое сообщение, пришедшее в час ночи, через три дня после его отъезда. Я лежала в темноте, сжимая телефон под одеялом, и смотрела на эти три слова, и сердце колотилось так, что я боялась, что соседка услышит. Не ответила. Удалила. Закрыла глаза. Не уснула до четырёх. «Сегодня видел закат над Персидским заливом. Небо цвета твоих глаз — зелёное, с золотом. Стоял на балконе и думал, что отдал бы всё, что у меня есть, чтобы ты была рядом». Это — через неделю. В два ночи. Я прочитала, и у меня перехватило дыхание, и я прижала телефон к груди, как письмо, как реликвию, как последнее послание от человека, который вот-вот исчезнет, и слёзы потекли из глаз, горячие, солёные, злые, потому что я не хотела плакать, не хотела чувствовать, не хотела хотеть, но хотение было сильнее меня, сильнее воли, сильнее разума, сильнее всех тех голосов в голове, которые кричали: остановись, Яся, остановись, пока не поздно. «Я схожу с ума, Ярослава». Это — за два дня до его возвращения. В три ночи. Пять слов. Без точки. Без эмодзи. Без всего того, что превращает сообщение в игру, в флирт, в лёгкую, ни к чему не обязывающую переписку. Только пять слов, голых, как крик, как признание, как мольба, — и я смотрела на них, и видела его лицо, и знала, что он сидит сейчас где-то в Сингапуре или в Гонконге, в номере отеля с видом на океан, и пьёт виски, и не может уснуть, и думает обо мне, и ему больно, и эта боль — настоящая, живая, его, — и я не могла, не имела права, не смела игнорировать её, потому что эта боль была моей виной, моим делом рук, моим огнём, который я разожгла и не потушила. Я не отвечала. Ни на одно. Ни разу. Стирала сообщения, стискивала зубы так, что ныли скулы, говорила себе — вслух, в пустой комнате, как заклинание, как молитву, как мантру: «Это пройдёт. Это гормоны. Это ошибка. Это восемнадцать лет и одиночество, и ты путаешь благодарность с любовью, и страх с влечением, и жалость с… с чем-то, чему нет названия, и чего не должно быть, и чего не будет, потому что ты — разумная девочка, и ты не разрушишь свою жизнь из-за мужчины, который…» Я не договаривала. Потому что каждый раз, когда я пыталась закончить эту фразу, в голове всплывало его лицо — его глаза, его руки, его голос, его поцелуй, — и все аргументы рассыпались, как пепел, как прах, как всё то, что не может устоять перед огнём. А потом он вернулся. Я не знала, когда именно. Не спрашивала у Эрики — боялась, что голос выдаст меня, что она посмотрит на меня своими проницательными, хитрыми, слишком умными для восемнадцатилетней девочки глазами и спросит: «Яся, а почему ты краснеешь, когда я упоминаю отца?» Я ходила по городу, как по минному полю, и ждала — не зная, чего жду, и боясь того, что дождусь. Он позвонил мне через день после возвращения. Не Эрике. Не на её телефон, не через неё, не через «передай подруге, что я приехал». А мне. На мой дешёвый телефон с треснутым экраном, который я купила на барахолке за три тысячи рублей и который глючил, зависал и разряжался к обеду, — на этот убогий, нелепый, мой телефон, который он, наверное, даже не знал, как выглядит, но номер которого, очевидно, узнал у Эрики, или у её друзей, или у кого-то ещё, потому что Станислав Вольский, если хотел чего-то, находил способ это получить — всегда, без исключений, без компромиссов, без «нет» в ответ. |