Онлайн книга «Элегии родины»
|
— Мне не хочется преувеличивать собственные заслуги. Но с ними я занималась почти два семестра, пока не начался этот семинар. У нас было время потренироваться думать. В этот вечер за ужином в местном заведении с пастой Мэри спросила меня об отце. Она знала, что он уехал, я ей об этом писал. Я ей рассказал, что в данный момент он занимается своим здоровьем, которое того требует, и поэтому его приезд повидаться со мной вряд ли возможен. — Но ведь ты можешь съездить к нему сам? — Мне не дадут визы. — Кто не даст? — Пакистанское консульство. Я в прошлом году был в Израиле. Штампа в паспорте не осталось, но как-то они об этом узнали. Так что никаких виз. «Значит, евреев любишь?» – спросили меня там. — И что ты ответил? — То, что всегда отвечаю: Мухаммед их любил, почему мне нельзя? Мэри засмеялась, я продолжил: — Как ни хочется мне повидаться с отцом, наверное, это к лучшему. Я встречался с женщиной, у которой есть дядя в верхах пакистанских секретных служб. Он ей сказал, что мне приезжать не следует. Там есть на меня дело, и кто-то решил, что моя работа нарушает законы страны о кощунстве. То есть мне там могут устроить очень трудную жизнь, если захотят. — Изгнание – вещь тяжелая. — Изгнание? — В том или ином виде. Я права? Я не сразу понял, что она имеет в виду. И поднял стакан. — За изгнание! – сказал я, улыбнувшись. — За изгнание, – поддержала она. И мы выпили. * * * В ту ночь я не мог заснуть и далеко за полночь оказался за компьютером, просматривая «Форчан». Найти новое видео, опубликованное стажером-порнографом, было несложно. Оно называлось «Длинный Том», участвовал тот же хорошо оснащенный выходец из Южной Азии, но голая белая женщина была другая. Она делала ему минет в помещении, похожем на вестибюль музея, перед статуей Томаса Джефферсона. Далее в разных ракурсах показывался оральный секс в музее с изображениями Конституции, и все это под ритм марша, исполняемого флейтой с барабаном, – музыкальный фон для видео. Трудно было сказать, насколько иронично все это задумывалось, отчего, быть может, трудно было не засмеяться. Не одному мне это показалось забавным: под постом было порядка двадцати пяти тысяч ответов. Сомневаюсь, что хотя бы двадцать пять человек пришли в аудиторию на следующее утро слушать нашу беседу с Мэри. Присутствовали большинство студентов с ее семинара, полдюжины из мусульманского союза студентов и группа стареющих героинь сериала Townies, которые, как мне сказали, появляются на любых подобных событиях в кампусе. Все те же два охранника у дверей проверяли у всех пиджаки и сумки, потом стояли в задних рядах, таращась в смартфоны, пока мы с Мэри час вели беседу – в основном о капитализме, о коллапсе нашей внутренней политики и о том, какую роль может сыграть художник в переформировании мира и может ли вообще? Я как всегда был по этому вопросу пессимистичен. В Америке всегда заметны были глубоко въевшиеся штаммы антиинтеллектуализма, жизнь никогда тут не была легка ни для художников, ни для мыслителей любых убеждений. Я цитировал Эмерсона, который жаловался в тридцатых годах девятнадцатого века, что в этой стране невозможно сесть и задуматься, чтобы тебя кто-нибудь не спросил, не болит ли у тебя голова. В ответ послышались смешки. Мэри этот пассаж знала – именно она мне показала его на четверть века раньше. Она считала, что трудности есть, но верила, что есть и причины надеяться. В конце концов, вот они мы, и все еще Эмерсона цитируем. И она перешла к красноречивой защите воображения и его использования, которое вдохновило более чем нескольких из нас в этом аудитории. |