Онлайн книга «Марсель Пруст. Смесь»
|
Ж. М.: И всё же невозможно зачитываться «Поисками», не интересуясь жизнью самого Пруста… Р. Б.: Да, это нам и показал полувековой отрезок времени, отделяющий нас от смерти Пруста: жизнь человека – в которой, казалось бы, нет ничего красочного, романтического и героического, – нас манит, интересует и завораживает, и у нас возникают поистине личные и братские связи с самим Прустом… Ж. М.: Лично у вас они есть наверняка… Р. Б.: Да, конечно, я под сильным впечатлением от его жизни, и, признаться, всё биографическое в романе Пруста меня живо интересует, вот почему я был очень рад пройти с вами по этим местам… Долгое время я ложился спать рано (1978)[57] Кое-кто узнает фразу, которую я предложил в качестве названия этой лекции: «Долгое время я ложился спать рано. Иной раз, стоило мне потушить свечу, глаза мои смыкались так быстро, что я не успевал подумать: „Засыпаю“. А спустя полчаса меня будила мысль о том, что надо сделать над собой усилие и уснуть…»[58] – это начало романа «В поисках утраченного времени». Значит ли это, что я предлагаю вам лекцию «о Прусте»? До чего претенциозно! Ницше иронизировал над тем, как немцы употребляют союз «и»: «Шопенгауэр и Гартман», – усмехался он. «Пруст и я» звучит еще многозначительней. Всё же осмелюсь предположить, что, парадоксальным образом, как только начинаю говорить я, а не какой-нибудь свидетель, претенциозность испаряется, потому что, располагая в одной строке Пруста и самого себя, я ничуть не имею в виду, что сравниваю себя с этим великим писателем; я идентифицирую себя с ним, а это совершенно другое дело: не будем путать общность приема с равными достоинствами. Объяснюсь: в литературе, богатой образами, например в романе, мы, как мне кажется, более или менее (то есть время от времени) идентифицируем себя с одним из описанных персонажей; эта проекция, по-моему, – поистине движущая сила литературы; однако в некоторых маргинальных случаях, коль скоро читатель – лицо, которое само хочет написать литературное произведение, это лицо идентифицирует себя уже не только с каким-либо выдуманным персонажем, но также главным образом с самим автором книги, которую читает, как будто сам захотел написать эту книгу и преуспел в этом; Пруст необычайно подходит для этой особой идентификации, ведь «Поиски» – рассказ о желании писать; я идентифицирую себя не с блестящим автором монументального произведения, а с тружеником, подчас измученным, подчас восторженным, но в любом случае скромным – пожелавшим взяться за дело, которому с самого возникновения своего замысла придал безграничное своеобразие. 1 Итак, прежде всего – Пруст. До «Поисков» он уже многое написал: одну книгу, переводы, статьи. Судя по всему, Пруст взялся за свое великое произведение не раньше лета 1909 года; известно, что именно тогда начался бег наперегонки со смертью, угрожавшей, что книга не будет дописана до конца. Очевидно, в этом самом 1909 году (хотя едва ли стóит пытаться точно установить начало работы над «Поисками») автор пережил критический момент колебаний. Он оказался на пересечении двух дорог, двух жанров, он разрывается между двумя «сторонами», еще не подозревая, что они могут встретиться, – точь-в-точь как Рассказчик, очень долго, до того, как Сен-Лу женился на Жильберте, не подозревавший, что сторона Сванна сходится со стороной Германтов: это сторона Эссе (критики) и сторона Романа. После смерти матери в 1905 году Пруст пережил полосу уныния, чередовавшегося с бесплодной тревогой; он хочет писать, создать книгу, но какую? Какую форму избрать? В декабре 1908 года Пруст пишет Анне де Ноай: «Я болею, но хотел бы написать о Сент-Бёве [воплощающем для него эстетические ценности, которые он ненавидит]. Эта вещь выстроилась у меня в голове в двух разных видах, между которыми нужно выбирать. А я безволен и в мыслях у меня нет ясности». |