Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
После репетиций в театрах, с которыми я как бы заново знакомился, оставались свободные часы. Это было в новинку. Пустого времени не бывает, но не хотелось, чтобы обстоятельства диктовали скороспелые решения. Хотелось отдалить их как можно дальше. Заполнить время чем-то, не касающимся прагматичных задач, которые стремились завладеть тобой целиком. На помощь пришёл… Станиславский (в миру Алексеев). Обидно, но издатель, предлагавший писать о Станиславском и вещавший о скорой потере внимания к нему, в чём-то оказался прав. После распада прежней страны Станиславского упоминали всё реже. На смену бездумному славословию пришла какая-то провинциальная стеснительность. Фраза «быть в тренде» входила в ежедневный обиход, и выглядеть консерватором никому не хотелось. Я не числил себя слепым фанатом Станиславского и не утверждал единственность его открытий на все времена. Давно осознал вред, нанесённый канонизацией его «системы», кое-что у К. С. принадлежит его времени, но то, как иные деятели театра отрекались от вечной верности ему, вызывало оторопь. При очередном юбилее МХТ или его основателя организаторы празднества сговорились: меньше о нём, лучше вообще об искусстве. Может, разумно, однако в дни потрясений особо реагируешь на переменчивость людей. Вчерашние адепты, сытно кормившиеся у стола с наследием учителя, пели осанну рынку. Чудеса! Лучше уж любить себя в искусстве, чем рынок в себе. «Антреприза!» – нёсся дикий клич там, где почти век назад Станиславский со товарищи создали театр, удививший цельностью замысла. В попсовом гомоне глохло послание к людям, заключённое в спектаклях старомодного идальго. А что, если написать так, как всё было? Будущий реформатор театра начинает в любительском кружке, затем создаёт известный всему миру МХТ, а отлучённый от своего детища болезнью (и не одной ею), проводит остаток дней в домашнем театре. Но не в шумном имении под Москвой, где играл первые спектакли, а в тихом Леонтьевском переулке. Тут, в ожидании конца, он торопится передать последние открытия ученикам. На сохранившейся фотографии рядом со Станиславским та, без которой я был бы другим. Каким? Не знаю. Наверняка не лучшим. Это, разумеется, Мария Кнебель. В дни после закрытия рижского театра я часто возвращался к тому, что и как пришлось испытать её славной семье и ей самой. И это каким-то образом сопрягалось с личностью Станиславского, его судьбой и спектаклями. Появлялась возможность избежать падения, установить какое-никакое равновесие. В день семидесятилетия в ответ на просьбу написать что-нибудь на память мэтр оторвал клочок от бумаги, в которой были цветы, и слабой рукой вывел сильные фразы: «Долго жил. Много видел. Был богат. Потом обеднел. Видел свет. Имел хорошую семью, детей. Жизнь раскидала всех по миру. Искал славы. Нашёл. Видел почести, был молод. Состарился. Скоро надо умирать. Теперь спросите меня: в чём счастье на земле? В познавании. В искусстве и в работе, в постигновении его. Познавая искусство в себе, познаёшь природу, жизнь мира, смысл жизни, познаёшь душу – талант! Выше этого счастья нет». Что за грусть в признании старца, утопающего в оранжерейных розах и букетах сирени? Адреса, телеграммы, газеты, радио… Юбилей смахивал на государственный праздник. А в словах виновника торжества тоска и олимпийское осознание финишной черты жизни, смысла пройденной им дистанции. |