Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
И Маша валится с рыданиями на садовую скамейку от муки собственной ненужности: «Я люблю Константина…» А он блуждает, как писал Николай Эфрос, в потёмках неосознанного дарования. Страдает от непонимания и ждёт одобрения от тех, кого глубоко презирает. «Не искушай меня без нужды…» – томительно разливается над озером и уносится в зрительный зал. В Художественном поняли: жизнь – великая искусительница. Оттого там, где в Александринке хохотали, здесь – плакали. Стоит ли потешаться, видя, что другие живут нелепо, совсем как ты? Распри, плоские шутки, постыдные ссоры, праздность, слёзы из-за денег, вымаливание любви – комедия! Если взглянуть с высокой, заоблачной, космической точки зрения. Тщетны усилия умилостивить время, задержать, оседлать, опередить. Оно, как отражение луны в воде, блистательно равнодушно к попыткам быть с ним на «ты». Задень камешком отражение, – заколеблется, пойдёт кругами, задрожит от панибратства, растворится, а потом, успокоившись, возникнет вновь, будто усмехаясь над твоей неуместной игривостью. Голые ветви и хлопанье ставень. Озябшая Нина, как напоминание об ушедшей юности, заглянула ненадолго. Погрелась – и ушла в ночь. Ненастье поглотило шаги. Треплев аккуратно собрал исписанные листы и бросил в печь. Потом застрелился. Дорн объяснил играющим в лото – лопнула склянка с эфиром. Истории и История Состояние Константина Сергеевича на премьере «Чайки» было сродни тому, что испытывал Костя Треплев при показе своего новаторского спектакля. Он запомнил запах валерьянки и что, сидя на сцене спиной к зрительному залу, ему приходилось придерживать ногу, которая тряслась от страха. Ещё бы, режиссёр знал, что на выходку театра, вернувшегося к освистанной пьесе, смотрят так, как Аркадина на затею взбалмошного сына: «Стало быть, устроил он этот спектакль и надушил серой не для шутки, а для демонстрации… Ему хотелось поучить нас, как надо писать и что нужно играть». Из письма Лазарева-Грузинского к Чехову: «С первого же акта началось какое-то особенное, если можно так выразиться, приподнятое настроение публики, которое всё повышалось и повышалось. Большинство ходило со странными лицами именинников, а в конце (ей-богу, я не шучу) было бы весьма возможно подойти к совершенно незнакомой даме и сказать: “а? какова пьеса-то?” По крайней мере, всегда очень сдержанный и “благоприличный” Н. Е. Эфрос неожиданно ринулся на меня с кресла, когда я после второго акта возвращался на своё место, и, остановив меня в проходе партера, воскликнул чуть не на весь театр: – А!! Какова пьеса-то, А. С.?! Каково играют?!» История театра без таких описаний её ключевых моментов потеряла бы своё наивное очарование. Всё, связанное с «Чайкой», давно окутано дымкой, в которой подлинные факты приобретают фантастический характер. По окончании первого акта актёры стояли за опущенным занавесом с перекошенными лицами – мёртвая тишина, ни хлопка. Затем – шквал аплодисментов (к этому моменту одна из актрис упала в обморок); после третьего пришлось объяснять жаждущим приветствовать автора, что он отсутствует; потребовали послать ему телеграмму. Когда же после финального выстрела дали занавес, Эфрос кинулся к рампе, вскочил на стул, демонстративно приветствуя артистов; ликовали Шаляпин и Левитан, плакала Федотова… |