Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
Кто мог додуматься, что возможны такое звание и такой орден? Сам Станиславский не вообразил бы. Хотя с «вообразите» и «представьте» он обращался к ученикам столь часто, как иные произносят «не может быть». Эти призывы в момент, когда после многих лет в одном театре мне выпало поменять и его, и город, и страну, пришлись кстати. Константин Сергеевич защитил от сильного раздрызга. Позже я принялся защищать его от ниспровергателей. Ему это не нужно было, а мне – очень. Когда у московского богача Сергея Алексеева родился сын Костя, театр существовал века. Но так случилось, что его сценическое имя – Станиславский – стало синонимом древнего искусства. При жизни он превратился в фигуру легендарную, больше – культовую. Ему поклонялись, на него молились. Уверовавшие в Художественный театр съезжались со всей России, чтобы увидеть Станиславского на сцене, а если посчастливится – встретиться с ним. Потом делились впечатлениями с детьми, друзьями, и быль становилась преданием, в котором истину от вымысла не отличить. С годами облик кумира менялся до неузнаваемости. Таков удел всех избранных, оставивших по себе яркий след на земле. После смерти режиссёра развернулась схватка за право считаться его наследником, продолжателем дела и вообще за право на него. Новоявленные апостолы оспаривали единственность толкования заветов гуру. Именем великого экспериментатора клялись все кому не лень. Коммунисты, душившие культуру с иезуитской изощрённостью, канонизировали его систему. Не исключено, в самом понятии «система» им виделось нечто стройное, с помощью чего можно навести порядок в самом неуправляемом – в творчестве. Виражи посмертной жизни Станиславского в искусстве круты и порой опасны для его славы. А десятилетия Константина Сергеевича в театре не богаты на эффектные и пикантные события. Любители заглянуть за кулисы разочаруются. Ни кровавых драм, ни шумных скандалов, ни явных, ни скрытых пороков. Он оказывался героем анекдотов, но сплетен – никогда. Так и умудрился прожить, не дав толпе поводов судачить о нём на уровне расхожих мнений об артистическом мире. Простая жизнь гения. Много лет, каждый день, ежеминутно пытаться открыть секрет рождения чудесного. На этом пути он, при вроде бы последовательном восхождении к признанию, испытал всё – отчаянье, падения, предательства, срывы, слепоту, возвраты, ушибы, раны, разочарованья, отступничество и насмешки. В этих терзаниях первооткрывателя и сокрыт, как сказал бы сам режиссёр, подтекст его необыкновенности. Драматический подтекст. Мой новый интерес к Станиславскому (студенчество – лаборатория Кнебель – наконец, девяностые годы) пришёлся на время, когда имя режиссёра (да, провидец-издатель) вспоминали реже и реже. Это злило и бодрило: то, что вопреки общепринятой моде, – достойно тщательного внимания. После 1917-го пытались сбросить Художественный на «свалку истории». В этом деятельное участие принимал Мейерхольд. Десяток лет – и вот уже рабочие и лётчики осуждают вредность пути, избранного Всеволодом Эмильевичем в искусстве. Присоединить к его травле Станиславского – не вышло. Он протянул руку помощи режиссёру, позвав в свою оперную студию. Теперь Мейерхольд в чести, возникли сомнения о нужности Станиславского современному театру. |