Онлайн книга «Невозможность сада. Древние греки и изобретение динамической формы»
|
Таким образом, исповедание некоего культа становится актом утверждения гражданской общины. Точно таким же сложным оказывается и вопрос о собственности на землю, которая, с одной стороны, принадлежит полису, а с другой стороны – передается в полное владение гражданам. Суриков называет такое землевладение «неполной частной собственностью»[661]. Но, пожалуй, еще большую сумятицу в архаическую греческую историографию внесли отношения дема, геноса, фратрии, филы. Дем, например, – низшая единица иерархии полисных объединений, но обладает внятной политической функцией, в меньшем масштабе воспроизводящей функционирование полиса. Фратрии и филы при этом гораздо менее понятные по своей политической роли объединения. Суриков с самого начала (вслед за многими современными западными исследователями) отметает всю мифологию племенных и родовых первобытных отношений, разработанную еще Фюстелем де Куланжем и Эдуардом Мейером, полагавшими, что первоначально древнейшее греческое общество строилось на клановых принципах организации групп, связанных родством и общей генеалогией. Суриков же называет греческий полис не родовой, но изначально «соседской общиной». Что же касается «родов» – геносов, – то Суриков сравнивает их с российскими дворянскими родами – Шереметевых, Голицыных и т. д., по его мнению, возникшими довольно поздно и имевшими не очень внятные социальные функции; филы же он уподобляет индийским варнам[662] – тоже выходящим за узкие клановые рамки. Некоторые новейшие западные исследования, однако, помогают лучше понять смысл этой невнятицы и очевидного сопротивления полисной структуры однозначным определениям. В 1970‑е годы Феликс Буррио и Дени Руссель доказали несостоятельность привычных представлений о греческих аристократических родах как образованиях, укорененных в глубокие родственные связи, уходящие в далекое прошлое и в конечном счете восходящие к общему предку. Большое значение тут сыграли археология кладбищ и похоронных ритуалов. Иен Моррис показал, что от геометрического периода (то есть вплоть до конца VIII века до н. э.) до нас дошли в основном лишь взрослые захоронения и что взрослых и юношей хоронили на кладбищах в разных местах. Массовое появление детских захоронений он фиксирует только ближе к концу геометрического периода[663]. Из всего этого следовал вывод, что при захоронениях не придерживались принципа семейственности и тем более рода. Тут преобладал принцип индивидуальности. Между тем уже в период складывания полиса группы, из которых он возникал, постоянно отсылали к кровным связям и общему предку (часто фиктивному). Но, как заметил уже Дени Руссель, не существует ни малейшей возможности проследить эти генеалогии вплоть до времен, предшествующих полису:
Семья – oikos, то есть объединение родителей и детей, вовлеченных в единое хозяйство, конечно, существовала, но не играла доминирующей роли. Генос же, по наблюдению современных исследований, – это позднейшее изобретение. Стивен Ламберт полагает, что генос возник только в классическую эпоху, хотя основные свидетельства о нем относятся ко времени эллинизма[665]. Иными словами, аристократические – гентильные – объединения возникают одновременно с полисом и тогда же, когда культ переносится из семей в общинные храмы. Семья возникает как способ вписывания в полис и вхождения в различные объединения, связанные с властью и религией. Религиозная община в каком-то смысле начинает пониматься как расширенная полисная семья. Отсюда и тесная связь геносов и фратрий со жреческими функциями. |