Онлайн книга «Труды и дни мосье Лаббе. История одного забытого французского учителя, переводчика и грамматиста пушкинской эпохи»
|
Таким образом, мы имеем здесь дело с той же системой, которую мы видели, говоря о «поэтической прозе» во Франции и «живописной прозе» Гонорского: стихи и проза являются разными видами текста, но в обоих может присутствовать поэзия. Поэтому Херасков, как и Тредиаковский, считает Фенелона поэтом. И поэтому же Херасков в своей «повести» будет прибегать к поэтическим приемам, на что обратит внимание в рецензии на «Кадма и Гармонию» Н. М. Карамзин, который, собственно, и считался среди современников мастером, вдохнувшим поэзию в русскую прозу. Карамзин преследовал свои цели, публикуя крайне комплиментарную рецензию на произведение Хераскова у себя в «Московском журнале». Главная – установить диалог и наладить отношения с кружком московских масонов – подробно описана[571]. Мы же обратим внимание на то, что Карамзин, не соглашаясь с Херасковым, возвышает его «повесть» до уровня поэмы, а его самого сравнивает с Фенелоном, утверждая, что тот написал «второго Телемака»[572]. Далее, пересказывая произведение и цитируя отрывки из него, Карамзин не раз будет описывать их словами «истинная поэзия» или «вот язык поэта». Эту же точку зрения позже высказал и Белинский, назвавший романы Хераскова «поэмами в прозе»[573]. Заслуживает внимания еще один интересный факт: издание «Кадм и Гармония» имелось в библиотеке родителей Гоголя. И если мы не можем достоверно утверждать, что Гоголь читал само произведение Хераскова, то есть основания полагать, что он ознакомился с текстом рецензии Карамзина, после того как Пушкин посоветовал ему взяться за работу над «Историей русской критики»[574]. Эта дискуссия об определении и характеристиках поэмы вместе с теорией «живописной прозы» Р. Т. Гонорского позволяют по-новому взглянуть на решение Гоголя назвать «Мертвые души» поэмой. Теперь не кажется случайным и выбор Делонда перевести именно отрывок из книги Хераскова. Его не только интересовала античная мифология, но он, очевидно, чувствовал родство между французской «поэтической прозой» и прозой Хераскова и Карамзина. Заочный спор с Бозе (Л. 53) Интересна еще одна заметка Делонда. Она сделана карандашом 29 сентября 1803 г. и касается спора о правильной форме глагола aller («идти») в форме первого лица единственного числа[575]. В современном литературном французском почти повсеместно носители говорят je vais. Однако до XIX в. считалось хорошим тоном говорить je va(s), что сейчас ассоциируется во Франции с просторечием, а в Канаде относится к разговорному стилю[576]. К. Ф. де Вожла указывал на то, что форма je vais при дворе категорически отвергалась, поскольку считалась грубой и ассоциировалась с парижским людом («…toute la Cour dit, je va, & ne peut souffrir, je vais, qui passe pour un mot provincial, ou du peuple de Paris»[577]). При этом в самом начале той же статьи автор отмечает, что je vais используют все образованные и пишущие люди (как нередко и сам Вожла в своей книге), этот вариант закреплен в грамматике Французской академии, а многообразие глагольных форм всегда приветствуется, поскольку оно свидетельствует о богатстве французского языка[578]. К проблеме использования этих двух форм в XVIII в. обратился Бозе. В «Энциклопедии» в статье «Usage» («узус, обычай, обиход»), он обращает внимание на существование в грамматике и лексике спорных случаев, когда норма еще не устоялась, и для их разрешения предлагает прибегать к аналогии[579]. Аналогия может быть удачной, а может быть неверной (fausse). В качестве примера Бозе[580] рассматривает, как его предшественники решали проблему выбора между формами je vais и je vas. Буур просто констатировал существование вариативности[581]. Менаж утверждал, что нужно говорить je vais по аналогии со спряжением глаголов faire и taire, что Бозе считает плохой аналогией, поскольку глагол aller спрягается по другим правилам, и если мы говорим je fais, je tais в первом лице и tu fais, tu tais во втором, то по аналогии говорить пришлось бы tu vais, что грамматически неверно. В качестве примера удачной аналогии предлагается рассуждение Жирара. Формы первого и третьего лица единственного числа обычно совпадают, если их окончание «женское» (т. е. окончание -e: je crie, il crie), а «мужские» окончания обычно совпадают у форм первого и второго лица единственного числа (je sors, tu sors; je vois, tu vois). Следовательно, отталкиваясь от форм второго и третьего лица глагола aller – tu vas, il va, – окончания у которых мужские, до́лжно говорить je vas. |