Онлайн книга «Труды и дни мосье Лаббе. История одного забытого французского учителя, переводчика и грамматиста пушкинской эпохи»
|
Не включен в эту классификацию пример «и он гордился гнусным могуществом своимнад убогою слабостию»(Неизв. Варенька (1810)), так как мы считаем, что это гипаллага, смещенный эпитет (слабость (чья?) убогих). Было бы правильно включить в последнюю группу пример «но оставим эту убогую добычу грядущим критикам» (Н. А. Полевой. «Евгений Онегин», роман в стихах. Сочинение Александра Пушкина (1825)), но это мешает сделать откровенная ироничность Полевого. Итак, у нас нет веских доказательств в пользу того, что у Пушкина прилагательное употреблено именно в значении «необразованный, духовно ограниченный, заурядный». В современных ему текстах (по данным НКРЯ) подобных употреблений не обнаружено, как и в словарях той эпохи. В комментариях современники также не указывают на интеллектуальное убожество «аббата», хотя именно они должны были обратить внимание на оценочный характер пушкинского эпитета. Зато есть косвенное доказательство того, что переносное значение развивается позже. Дело в том, что, как показывает НКРЯ, с середины XIX в. литература изобилует словосочетаниями «духовное убожество», «умственное убожество». Если к существительному убожество необходимо было присоединять поясняющий эпитет, то следует признать, что значение прилагательного «убогий» – духовно ограниченный, заурядный – в предшествующий период было в стадии формирования. Следовательно, распространившаяся в XX в. интерпретация пушкинского эпитета именно в таком ключе представляет собой приписывание слову значения, которое появилось позже. Вчитывание в эпитет значения «заурядный» обусловлено замкнутым кругом суждений: l’Abbé зауряден, потому что он «француз убогой», а «убогой» значит «заурядный», потому что таковы все французы-гувернеры. Курсив в романе Еще один повод считать, что не все просто с l’Abbé, — особенности использования в тексте курсива, функции которого разнообразны. «Monsieur l’Abbé» дается курсивом начиная с издания 1825 г.
По мнению Ю. М. Лотмана, курсив в некоторых контекстах маркирует элементы «чужой» речи. Под «чужой» речью может подразумеваться речь иностранная, однако иногда это «собственная речь Пушкина как человека, но поскольку она находится за пределами любых возможностей поэтической речи его эпохи, то в стихотворном тексте романа оказывается на правах «чужой», что подчеркивается курсивом»[45]. По наблюдениям Я. И. Гина, функции курсива меняются после первой главы: |