Книга Сжечь ведьму! Или согреть её сердце!, страница 1 – Елена Кара

Пролог

Верёвки впиваются в запястья так, что руки онемели и затекли. Я морщусь от боли и пытаюсь пошевелить пальцами. Бесполезно.

Грубая просмоленная пенька режет кожу до мяса, и я чувствую, как по ладоням и пальцам стекает что-то тёплое.

Понимаю, что это кровь. Моя кровь.

Толстый шершавый столб за моей спиной пропитан какой-то чёрной дрянью, от которой кружится голова.

Я прижата к нему всем телом.

Не пошевелиться, не вырываться.

Лопатки, позвоночник, затылок — всё упирается в дерево, от которого нестерпимо воняет дёгтем и смертью.

Платье разорвано, и через прорехи видно моё обнажённое тело.

Я стою босиком на дощатом помосте, и чувствую каждую щепку, каждую трещину. Между пальцами набилась грязь.

Странно, о чём думаешь, когда тебя собираются сжечь. О грязных ногах.

Площадь ревёт в предвкушении.

Я поднимаю глаза.

Солнца не видно, небо серое, низкое, и в этом тусклом свете я вижу всех, кто пришёл на мою казнь.

Они стоят плотной стеной от помоста до самых домов, до рынка. Тысячи лиц. Тысячи открытых ртов. Они кричат, и их крик сливается в один сплошной гул, от которого вибрирует воздух.

— Ведьма! Ведьма! Сжечь её!

Женщина в грязном переднике — это Марта, торговка рыбой. Её сын прошлой зимой умирал от лихорадки, и я три ночи не спала, поила его специальным отваром из коры ивы и мать-и-мачехи. Он выжил. Сейчас она стоит в первом ряду и тычет в меня пальцем. Рот перекошен, глаза выпучены, на щеках красные пятна. Она кричит громче всех:

— Ведьма! Она моего сына хотела извести! Порчу на него навела!

Я не наводила ни на кого порчу. Я лечила. Я вправляла кости, останавливала кровь, принимала роды. Я знаю лечебные травы, знаю, как пошептать над больным, где найти воду, которая долго не портится и не тухнет в кадке.

Я же всегда старалась им помочь…

Неужели они всё забыли?

Вот, прямо рядом с помостом, кузнец, здоровый мужик с обожжёнными руками, я ему и руки лечила, и плечо вправляла после того, как его придавило телегой. Сейчас он стоит и ухмыляется. Ухмыляется во весь свой щербатый рот.

Дети сидят на плечах у отцов. Мальчишка лет семи показывает на меня пальцем и смеётся. Мать, стоящая рядом, смеётся вместе с ним.

Они все смеются, им весело…

Я смотрю на них, и внутри всё сжимается и холодеет.

Но это не страх.

Я не боюсь…

Мне обидно и горько, что никто не заступится, не придёт, не скажет: «Она невиновна».

Я смотрю в их лица и вижу только ненависть.

Она осязаемая: липнет к коже, заползает в нос, в рот, оседает на языке привкусом желчи.

По ступеням поднимается палач.

Я слышу его тяжёлую медленную поступь.

Доски скрипят под его весом. Я поворачиваю голову. Он огромный. Руки как лопаты, в прорезях палаческого колпака пустые глаза.

В руке — факел.

На конце танцует живой яркий огонь, такой же, как мои волосы.

Пламя отражается в его глазах.

Палач останавливается рядом. От него нестерпимо несёт потом и вяленой рыбой.

Я пытаюсь увидеть хоть искру сожаления в его глазах, но в них только пустота.

Ни ненависти, ни жалости.

Он просто делает свою работу.

Я смотрю на огонь в его руке. Он прекрасен.

Оранжево-золотые языки лижут воздух, тянутся вверх, рассыпая алые искры, и, под порывами ветра, они взлетают к серому небу, кружатся, как светлячки, и гаснут, одна за другой.