Книга Моя мерзкая фиалка, страница 5 – Марьяша Ришелье

Его война только что обрела нового солдата. Нежеланного, раздражающего, но теперь уже своего. И Вейард всегда ненавидел, когда трогали то, что он, даже против воли, начал считать своим.

Утро в Глухомани было не светом, а разведением серых тонов. Туман, густой, как похлебка, лип к земле и стенам башни. Солнца не было видно, лишь где-то наверху мутное просветление. Вейард вышел, чтобы проверить ловушки на границе с лесом, и сам не понял, что ноги понесли его к сараю.

Мерзлая дверь поддалась с ледяным скрежетом. Внутри было, пожалуй, холоднее, чем снаружи. Воздух стоял мертвый, сырой, пахнущий гнилым сеном и плесенью. Из его рта вырвалось облачко пара. Он замер, вглядываясь в полумрак.

В углу, на голых досках, сваленных в подобие настила, лежал комок, замотанный в черный дорожный плащ. Комок мелко и часто дрожал. Рядом на ящике тускло, как гнилушка, светился её магический шар. Он давал жалкий синеватый отсвет, но тепла от него не исходило ни капли. Безделушка с городской барахолки, хороша для чтения в постели, но не для выживания в промерзлой развалюхе.

— Черт возьми, совсем спятила? — пронеслось у него в голове с яростным недоумением. — Почему к людям не ушла? В таверну, в хлев, к черту на кулички!

Комок пошевелился. Раздалось глухое, жалобное: «Апчхи!». Плащ сполз, открыв бледное, почти синеватое от холода лицо. Фиолетовые волосы слиплись, ресницы покрылись инеем. Она смотрела на него широко раскрытыми, невидящими от стужи глазами. Зубы выбивали дробь.

— Н-н-не п-пустили... — выдохнула она, и слова висели в воздухе ледяными кристалликами. — К т-тебе в-выг-гнали...

Ее трясло так, что, казалось, вот-вот рассыпятся кости. Вейард почувствовал, как внутри него что-то надрывается — не жалость, нет. Скорее бешенство. Бешенство на ее глупость, на деревенских ублюдков, на всю эту ситуацию.

— Значит, в дверь мою надо было ломиться и орать, хоть матом! — прорычал он, шагая внутрь. Холод сарая обжег его легкие. — Или в их дома! И карами магическими угрожать! Тут народ дикий, но пугливый, как зайцы!

Он стоял над ней, огромный и разгневанный в полумраке.

— Хотя могли на вилы поднять и на костер, — продолжил он, но уже без прежней ярости, сквозь зубы. — Но, черт возьми, на костре хоть тепло! Чтобы тебя леший драл в аду, а не замерзала тут, как последняя дурочка!

Она сжалась еще сильнее, попыталась что-то сказать, но лишь скрипнула зубами. Потом пробормотала, почти неслышно, но он поймал:

— П-пусть т-тебя д-дерет... т-тоже мне... маг... е-ещё и т-тёмный...

Эти слова, выжатые из последних сил, полные презрения и полного крушения иллюзий, добили его. Он не выдержал. С громким ругательством, от которого, казалось, задрожали стены сарая, Вейард наклонился, схватил ее вместе с плащом и поднял на руки. Она была легкой, почти невесомой, и холод ее тела просочился даже сквозь его одежду.

— Молчи! — рявкнул он, когда она слабо попыталась вырваться. — Если еще слово скажешь, выкину в сугроб и зарою!

Он вынес ее из сарая, пнул дверь, и она с грохотом захлопнулась. Несмотря на туман и холод, неся эту ледяную, дрожащую ношу, он почувствовал дикое, нелепое облегчение. Принятое решение — даже если это решение подобрать назойливого, промерзшего и абсолютно несносного щенка — согревало больше, чем любое зелье.