Книга Моя мерзкая фиалка, страница 4 – Марьяша Ришелье

Через минуту он все же не выдержал, подошел к узкой бойнице рядом с дверью, прикрытой снаружи резным камнем. Еле заметная щель позволяла видеть, не будучи увиденным.

Она стояла там же. Не двигалась. Конверт она сунула за пояс. Руки в тонких черных перчатках были уперты в бока. Голова слегка наклонена. Он видел ее профиль: прямой нос, подбородок, выставленный вперед с дурацким упрямством. Она смотрела не на дверь, а в сторону, на покосившийся сарайчик, что стоял в двадцати шагах от башни. Бывшая конюшня, давным-давно. Теперь там хранился хлам, который даже деревня не хотела забирать. Крыша протекала, стены косились.

«Ну, давай, — с каким-то злорадным ожиданием думал он. — Беги в деревню просить пощады. Посмотрим, как тебя примут».

Но Алисия Стормвелл не пошла в деревню. Она резко выдохнула, и из ее рта вырвалось белое облачко пара, похожее на дымок от вздоха дракона. Затем она решительно направилась к сараю.

«Не может быть», — прошептал Вейард про себя, наблюдая, как она пинает дряхлую дверь. Дверь, прогнившая насквозь, с треском поддалась.

Он простоял у бойницы еще десять минут. Из сарая доносились звуки: шуршание, скрежет, грохот падающего чего-то деревянного. Потом наступила тишина, а затем... замерцал свет. Не желтый, неровный свет факела или свечи. А ровное, холодноватое, голубоватое сияние.

Магический свет. Кристалл или шар. Дешевый городской ширпотреб, но все же.

Он отодвинулся от стены, чувствуя, как раздражение в нем закипает с новой силой. Она не ушла. Она засела в его развалюхе. Как паршивый еж в стогу. Теперь у него под боком будет маячить это фиолетовое, наглое, светящееся недоразумение.

Он грузно опустился на стул у очага. Пламя отражалось в его глазах, но не грело изнутри. Он думал о том, что завтра. Завтра деревня узнает. И мужики, которые ненавидели его, теперь получат новый объект для ненависти — чужую, городскую, да еще и магичку. И им будет плевать, что она тут «по бумажке». Они увидят в ней его сообщницу, его подручную. Или, что еще хуже, решат, что она его слабость. Точка, куда можно ударить.

А женщины... они увидят в ней конкурентку. Молодую, дерзкую, с магией. Они не станут ей помогать. Они будут злорадствовать, когда она споткнется.

Он налил себе той самой едкой настойки, что принесла Мирель, и выпил залпом. Жидкость обожгла горло, но ясности не принесла.

«Прислали проблему. Яркую, фиолетовую, пахнущую городской пылью и высокомерием проблему».

За окном голубоватый свет в сарае все не гас. Как маяк глупости.

Вейард понял, что тишина его башни, та самая, тягучая, знакомая, полная лишь шорохов пламени и скрипа камня, — эта тишина только что кончилась. И кончилась она не с воем лесной твари, а с тихим, упрямым шуршанием фиалковых волос по гнилой соломе в двадцати шагах от его порога.

Он потушил свечу и лег в холодную, широкую постель. Шкура медведя пахла пылью и одиночеством. Последним одиночеством.

«Выживешь до утра, фиалка, — подумал он, глядя в темноту потолка, где плелась паутина из теней. — А там посмотрим. Может, и вправду лес сожрет. Избавит от хлопот».

Но почему-то эта мысль не принесла ему привычного облегчения. Лишь острое, колючее предчувствие, что сожрать ее лесу он уже не даст. Потому что это была бы слишком легкая смерть. И слишком большая победа для всех тех, кто ее сюда послал.