Книга Моя мерзкая фиалка, страница 6 – Марьяша Ришелье

Он вошёл в башню, пнул дверь ногой, пронес ее через главный зал прямо к очагу. Уронил в кресло, обитое потрескавшейся кожей, которое стояло так близко к огню, что иногда на нем запекались крошки.

— Не двигайся, — бросил он ей, уже срываясь с места.

Он не стал колдовать. Колдовство было слишком личным, слишком интимным для такого. Он действовал с яростной, практичной скоростью. Схватил грубое, но толстое шерстяное одеяло с сундука, швырнул его на нее. Потом налил в жестяную кружку крепкого, почти кипящего травяного отвара, который всегда стоял на краю очага.

— Пей. Медленно. Обожжешься — сама виновата.

Он сунул кружку ей в окоченевшие пальцы, наблюдая, как она беспомощно пытается их согнуть. Ругнувшись еще раз, он сел на корточки перед ней, взял ее руки вместе с кружкой в свои и поднес к ее рту.

— Глотай. И не смотри на меня так, будто я тебя сейчас съем. Ты пока что даже на завтрак не годишься — одна кожа да кости, да еще и перемороженные.

Пар от напитка ударил ей в лицо. Она сделала первый, осторожный глоток. Потом второй. Цвет, медленно, мучительно, начал возвращаться на ее щеки. Дрожь не прекратилась, но стала уже не такой частой, мелкой, а более глубокой, судорожной.

Вейард отвернулся, встал, подбросил в огонь полено. Оно треснуло, выбросив сноп искр.

Вот и все. Пустил чертову фиалку в дом. Теперь она сядет мне на шею. Или сдохнет от воспаления легких прямо на моем полу. И то, и другое — головная боль.

Но, глядя в огонь, он поймал себя на мысли, что предпочитает видеть ее тут, у своего очага, живой и злющей, чем там, в сарае, синей и бездыханной. Потому что ее смерть была бы его поражением. А Вейард ненавидел проигрывать. Особенно в своем же лесу.

Он ушел в лес, хлопнув дверью так, что с полки слетела склянка с чем-то не особо важным. Его последними словами, брошенными через плечо, были:

— Не сдохни тут, пока меня нет. И не вздумай лазить по полкам. Если помрешь или, что хуже, что-то натворишь в моей башне, я твой призрак привяжу к отхожей яме на краю деревни. Будешь пугать мужиков, когда те по нужде идут. Вечность вонью маяться — славная перспектива, а?

Лес принял его как своего. Туман здесь был не пассивным одеялом, а живой, враждебной субстанцией, цеплявшейся за ветви когтями из инея. Проверка ловушек была делом привычным, почти медитативным. Но сегодня медитация не задалась. В голове, вместо привычного тактического анализа троп и следов, крутился образ: синеватое лицо, фиолетовые ресницы в инее, жалкий свет шара-гнилушки. И ее слова: «Пусть тебя дерет».

Не страх. Не мольба. Презрение. Даже на пороге обморожения.

«Глупая, упрямая, городская...»

Он с особой жестокостью сорвал паутину с одной из сигнальных нитей, ведущих в чащобу. Паук, размером с монету, кубарем полетел в мох.

«Маг, черт возьми. Недоучка. С такими волосами. Должна была сломаться. Должна была плакать. Просить.»

Но она не просила. Она замерзала, и слала его ко всем чертям. В каком-то извращенном смысле это… внушало уважение. Минимальное. Микроскопическое.

Он вернулся раньше, чем планировал. Туман не рассеялся, день так и не наступил, оставаясь в унылой серой стагнации.

Дверь башни открылась с тихим скрипом. Тепло и запах дыма ударили в лицо. И сразу — звук. Не тишина, не мирное потрескивание поленьев.