Книга Моя мерзкая фиалка, страница 24 – Марьяша Ришелье

Он никогда не видел у нее такого выражения. Даже когда она умирала от холода, даже когда он привязывал ее. Тогда была ярость, ненависть, отчаяние. Но не этот беззвучный, леденящий ужас.

«Черт. Черт, черт, черт».

— Алисия... — его голос прозвучал непривычно тихо, почти неуверенно.

Она вздрогнула от звука своего имени, но не посмотрела на него. Ее плечи сжались еще сильнее.

Он сполз с кровати, опустился перед ней на колени, но не приближаясь, оставляя ей пространство.

— Я пошутил, — сказал он, и слова показались ему невероятно плоскими, ложными. — Глупо. Тупо. Я не... не сделал бы этого.

Она молчала. Дышала мелко, часто.

— Фиалка, посмотри на меня. — Он не стал касаться ее. — Это я. Тот самый гадский придурок, который привязывал тебя к кровати, чтобы ты не умерла. Я не причиню тебе вреда. Слово. Твое слово «извращенец» я заслужил, но не... не это.

Она медленно подняла на него глаза. Испуг в них медленно таял, сменяясь недоверием, стыдом и какой-то глубокой, усталой печалью.

— Ты... испугался? — она прошептала неожиданно.

Он нахмурился.

— Я? Нет. Я... — он запнулся. Боялся ли он? Нет. Но он испугался за нее. Испугался этого взгляда. Испугался, что разрушил что-то хрупкое, что начало между ними прорастать сквозь лед раздражения.

— Упала? Ударилась? — спросил он вместо ответа, его взгляд скользнул по ее руке, которой она придерживала бок.

Она отрицательно мотнула головой.

— Ничего... Все нормально.

Они сидели так несколько долгих секунд — он на коленях перед ней на холодном полу, она, прижавшись к ножке кровати. Рассветное солнце, слабое и бледное, начало пробиваться сквозь ставни, выхватывая из полумрака ее бледное лицо и его напряженную фигуру.

— Ладно, — наконец сказал он, поднимаясь. — Подъем. Завтрак. Работа. И... — он тяжело вздохнул, — я буду спать в гамаке. В кабинете. Пока не отучусь шутить так идиотски.

Он протянул ей руку, чтобы помочь подняться. Она колебалась, потом осторожно взяла ее. Ее пальцы были холодными.

— Не надо гамак, — тихо сказала она, не глядя на него. — Это... твоя кровать. Я просто... буду контролировать свои инстинкты.

Он фыркнул, но уже беззлобно.

— Обещание, достойное записи в анналы. Ладно. Но если снова окажешься на мне, сваливаю на пол. Без предупреждения. Договорились?

Она кивнула, и в уголке ее рта дрогнуло что-то, очень отдаленно напоминающее слабую улыбку.

— Договорились.

Он отпустил ее руку и направился к двери, чувствуя, как тяжелый камень вины понемногу сдвигается с его души, оставляя после себя неловкость и новое, более трезвое понимание: между ними теперь не просто дрова для конфликта. Есть и порох. И он едва не чиркнул по нему спичкой своей дурацкой «шуткой». Больше — никогда.

— Фиалка, а фиалка... за какие грехи тебя в эту жопу мира отправили?

Он спросил это почти небрежно, разминая затекшее плечо и наблюдая, как она осторожно, уже без дрожи, подносит к губам глиняную кружку с чаем. Утро было серое, тихое, и вопрос повис в воздухе между ними, как одно из многих других: о погоде, о планах на день.

Тишина.

Она замерла. Та тихая, почти неуловимая улыбка, что только что играла на ее губах (после его неловкого извинения за шутку), застыла и медленно, как потухающий уголь, превратилась в жесткую, кривую усмешку. Глаза опустились в кружку, будто ища ответа в темной, горькой жидкости.