Книга В порядке исключения, страница 71 – Юлия Устинова

Что ж… Тогда я не знала, что мечты имеют свойство сбываться.

Ещё они меняются. А иногда просто исчезают, растворяются в рутине, в одиноких буднях и таких же одиноких выходных.

Сотрудников я сегодня отпускаю рано — в начале седьмого.

Миша еще в обед уехал с семьей в свой загородный дом.

Со мной только кассир остается — Валя.

Я, конечно, и за кассой могу, и проконсультировать. Так что обслужить тройку-пятерку залетных покупателей — для меня не проблема. По салону, по большей части, ходят фрики и зеваки, от нефиг делать убивая время, пока страна готовится праздновать Новый год.

Однако по опыту знаю, что пользуясь моментом, в магазин могут зайти воришки. Одной сложно уследить за всей торговой площадью.

Но ближе к восьми я и Валю отпускаю.

Салон закрываю в девять, ставлю на сигнализацию и еду в “Ленту”.

Народу — тьма. У всех тележки битком.

Я сначала беру корзинку, но потом вспоминаю, что мне надо купить подгузники.

Доставку тех, что обычно заказываю для матери, задержали, и дома всего несколько штук осталось. У меня в связи с этим развивается клаустрофобия.

Из еды я ничего не покупаю. И чтобы утром не готовить для матери кашу, в отделе детского питания закидываю в тележку несколько баночек булгура с индейкой. Между прочим, на вкус очень даже.

А в алкогольном все же отдаю предпочтение не брюту, а “Советскому”.

Новый год все-таки.

Поэтому мандарины я тоже все-таки беру.

Направляясь на кассу, думаю, что надо не забыть про сигареты.

Но в последний момент вспоминаю про кошака, резко дергаю тележку влево. И, намереваясь развернуться между двумя стеллажами с новогодними кульками, в кого-то врезаюсь.

— Извините…

— Привет.

Я сначала его голос узнаю — низкий, рокочущий. Затем глаза — серые, смотрят прямо.

— Привет, Вов.

Он в коричневой дубленке и черной шапке. А ещё отрастил аккуратную бороду, которая делает его немногим старше тридцати девяти, но очень идет.

— С работы? — спрашивает.

Панкратов сам без тележки, но в руках у него “Бородинский” и сырокопченая колбаса.

— Да, — я киваю.

Вовин взгляд недолго изучает меня и опускается вниз. Он инспектирует содержимое моей праздничной корзины.

— А это кому? — в своей привычной прямолинейной манере кивает на пачку подгузников.

— Для матери. Инсульт был, — кратко объясняю я.

— Она у тебя теперь, что ли?

— У меня, — я крепче сжимаю ручку тележки. — Я забыла кое-что, — хочу уже побыстрее срулить от Панкратова. Изображать приветливость не собираюсь. Но душу греет, что он мимо не прошел. А ведь мог бы. Сделать вид, что не заметил, не узнал. Или не мог? Расстались мы неважно и как будто даже точку не поставили, а просто оборвали всё на полуслове. Я. Я оборвала. Но да что теперь? Поздоровались и ладно. — С наступающим, Вов.

Я откатываю тележку, но Вова ее тормозит, положив ладонь на борт и удерживая пальцами.

— Да подожди ты…

— Когда случилось?

— Два месяца.

— И чё врачи говорят?

Я пожимаю плечами.

— Ничего обнадеживающего.

— Инвалидность оформила?

— Конечно.

— Сама как?

Вова внимательно меня разглядывает.

На мне дутый длинный белый пуховик, и под ним не видно, как сильно я похудела. Но по лицу ведь тоже понятно.

— Нормально. Я в порядке, — отражаю его настороженный взгляд. — Как у тебя?

— Пойдет, — Вова кивает. — Мать вот тоже недавно прооперировали. Сердце. В Челябинск её возил.