Книга В порядке исключения, страница 68 – Юлия Устинова

Такая хорошая дочь.

Но сегодня сказали: «В четверг выписываем». И меня как ледяной водой окатили. Потому что это значит, что она едет ко мне. Домой. Ко мне. На мою кровать, которая теперь каким-то образом должна будет стать «функциональной». В мою квартиру, где я уже и так целый месяц задыхаюсь и места себе не нахожу.

Своего жилья у мамы нет и не было.

Толя, ее нынешний сожитель, узнав, что мама теперь не скоро встанет на ноги, и даже, если встанет, прежней уже никогда не будет, сразу дал понять, что к себе он ее забирать не планирует.

Умыл руки. Разумеется. Одно дело — жить с женщиной, которая обслуживала его потребности, а другое — с инвалидом, которого надо обслуживать самого.

И это при том, что они вместе шесть лет прожили. Но да не мне его судить.

Ведь я никакая не хорошая дочь. Я просто человек, оказавшийся в безвыходном положении.

Она мне тоже не нужна. Но кто бы меня спрашивал.

Вещи матери Толик еще две недели назад ко мне перевез. Побоялся, видимо, что я внаглую её ему привезу и оставлю. Как будто это так легко сделать — даже просто ее куда-то перевезти. Трусливый козел.

Но, пока мать находилась в больнице, у меня еще теплилась какая-то надежда, что ей станет лучше, она пойдет на поправку, и всё каким-то чудесным образом сложится так, что из больницы она выйдет на своих двоих и вернется к своей жизни, где нет меня.

Однако чуда не произошло.

Случилась несправедливость.

Я не знаю, как еще назвать весь этот гребаный сюр?

Еще я наивно надеялась, что Люба предложит забрать сестру к себе. Или даже не надеялась, а просто держала эту мысль где-то на краю сознания, как заведомо нерабочий резервный план, который все же не давал мне окончательно погрязнуть в унынии и жалости к себе.

Но Люба даже не намекала о подобном. И её я тоже понимаю.

У теток работа, хозяйство, своя жизнь. Не обязаны они взваливать на себя такую тяжелую ношу. Даром были бы действительно сестрами, а не числились ими по факту рождения.

Возможно, если бы мать сама не отгородилась и не оставила в отношениях с близкими выжженный круг, тетки бы мне помогли.

Они и так помогали. Приезжали по выходным, чтобы разгрузить меня. Люба где-то подгузники достала — несколько пачек.

Но она моя мать. И разбираться с тем, как с ней быть дальше, мне нужно самой.

А я не хочу.

Я. Не. Хочу.

Господи, почему она просто не…

За что?

Это ведь мне наказание?

Я не-хо-чу!

Не хочу мыть её. Не хочу переворачивать. Не хочу менять подгузник. Кормить. Заставлять ее мышцы работать. Мне все это осточертело еще в первую неделю.

Я ведь даже не через силу за ней ухаживаю, а будто назло — себе, ей, всему миру, в котором столько несправедливости.

И я совсем не чувствую к ней жалости. Ни капли. Как бы ни старалась и не пыталась найти в себе хоть частичку сострадания и милосердия, нет во мне этого.

Мне жаль только себя.

Мне отчаянно, невозможно, мне невыносимо жалко себя!

Я усаживаю мать, подтягивая за подмышки к изголовью кровати. Подкладываю подушки и иду к столу, чтобы взять тарелку с картофельным пюре и протертой вареной курицей.

Спасибо Галине. В те дни, когда сиделка у меня, придя с работы, я не ломаю голову над тем, чем накормить мать.

И стоит лишь отойти, та уже лежит, завалившись набок. Голова упала на плечо, рука безвольно свисает вдоль кровати.