Книга Пожалеешь, что предал, страница 3 – Лу Берри

— Уходите отсюда! — закричала она пронзительно, на весь зал. — Это мой день рождения и я вас не приглашала! Уходите!

И, прежде чем кто-то из взрослых успел среагировать, моя маленькая дочь бросилась вперёд и с размаху толкнула незваную гостью обеими руками.

Брюнетка охнула, покачнулась на своих немыслимых шпильках, ударилась бедром об угол стола и, не удержавшись, рухнула на пол — с грохотом, со звоном упавших приборов и общим ахом, пронёсшимся по залу.

— Анжела!

Петя сорвался с места быстрее, чем я успела моргнуть.

Он подбежал к ней, бережно обхватил руками и помог встать. А потом на глазах у всех гостей, у своих родителей, у наших общих друзей — притянул эту женщину к себе и обнял.

Так, как никогда в жизни не обнимал на людях меня.

— Немедленно извинись перед Анжелой! — рявкнул он на дочь, даже не взглянув в мою сторону.

Аглая топнула ногой. Её глаза — тёмно-серые, как у отца — сверкали упрямством и обидой пополам со слезами, которые она изо всех сил сдерживала.

— Не буду! — выкрикнула она звонко. — Пусть она уходит! Папа, скажи, чтобы она ушла! Скажи, что она врет! Скажи!

Я видела, как в лице мужа что-то дрогнуло. На секунду мне даже показалось — сейчас он опомнится, сейчас скажет что-то, что можно будет понять и простить.

Но он лишь нахмурился. Холодно. Отстранённо. Как будто перед ним стоял не его собственный ребёнок, а какая-то досадная помеха.

— Анжела говорит правду, — отчеканил он. — Я её люблю. И я на ней женюсь. А если ты сейчас же не извинишься — ты мне больше не дочь.

Зал будто перестал дышать вместе со мной.

Аглая замерла. Её нижняя губа задрожала, кулачки разжались, а в широко распахнутых глазах я увидела то, чего не должна была видеть ни одна мать в глазах своего ребёнка никогда.

Настоящий, взрослый, ледяной ужас. И боль — размером с мировой океан.

Это был предел.

Я не помнила, как оказалась рядом с мужем. Не помнила замаха.

Помнила только звонкий хлёсткий звук пощёчины — и то, как болезненно заныла ладонь.

— Пошёл вон, — процедила я, и голос мой прозвучал совсем не так, как обычно. Чужой. Стальной. — И шлюху свою забери. А то тут стало очень плохо пахнуть.

Петя медленно повернул ко мне голову. На щеке у него расплывался красный след от моей руки, а в глазах — не боль, не раскаяние.

Ярость.

— А ты не слишком осмелела, Мышка? — процедил он, надвигаясь на меня. — Чтобы вот так со мной разговаривать? Я оплатил этот праздник. Каждую тарелку, каждый шарик, даже твоё позорное платье оплатил я! И я буду делать здесь всё, что захочу.

В этот самый момент из кухни, ничего не подозревая, вышли официанты с тортом. Большим, трёхъярусным, с шестью свечками и надписью «Аглае — 6 лет», которую я сама выбирала неделю назад, представляя себе совсем другой вечер.

Петя развернулся — резко, страшно — и одним ударом кулака смёл торт с подноса.

Тот рухнул на пол с глухим влажным звуком. Крем брызнул во все стороны, забрызгав чьи-то нарядные туфли, чей-то подол. Свечи покатились под соседний стол, всё ещё горя.

Кто-то из гостей вскрикнул.

А Аглая — моя маленькая девочка, для которой этот торт должен был стать самым счастливым моментом дня, — издала короткий, надрывный всхлип, развернулась и бросилась бежать. К выходу. На улицу. Прочь от всего этого.

Я не раздумывала ни секунды.