Книга Пожалеешь, что предал, страница 8 – Лу Берри

Мне показалось, что в моем теле уже не осталось ни единого миллиметра, где не поселилась боль.

С дивана донёсся томный стон.

— Милый, мне уже дурно от всего этого, — протянула Анжела, картинно прикладывая ладонь ко лбу, будто разыгрывала сцену из плохого сериала. — Выгони её наконец, прошу тебя.

Петя обернулся ко мне.

— Пошли. И давай без сцен — Анжеле нельзя волноваться, хватило уже того, что устроила твоя дочь.

Твоя дочь.

Эти два слова прозвучали как удар под дых — настолько неожиданный и настолько подлый, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Не «наша». Не «Аглая». Твоя дочь — будто он вычеркнул её из своей жизни одним росчерком, будто шестилетний ребёнок, которого он сам зачал, вдруг стал для него какой-то досадной посторонней деталью.

Передо мной, как наяву, пронеслись картины — все восемь лет нашей жизни, спрессованные в несколько секунд.

Я вспомнила, как была беременна Аглаей — огромный живот, отёкшие ноги, бессонные ночи от изжоги — а Петя тогда меня совсем не жалел и не берёг. Вспомнила, как я, на седьмом месяце, разгружала коробки с запчастями в его крошечной автомастерской, потому что не хватало рук, а денег на работника не было. Как делала всю чёрную, неблагодарную работу — мыла полы, вела бухгалтерию, отвечала на звонки клиентов до глубокой ночи, чтобы его дело хоть как-то встало на ноги. Как отказывала себе во всём, лишь бы у него было всё необходимое для работы. Как вкладывала в наше общее будущее абсолютно всё — силы, здоровье, молодость, себя без остатка, как заложила последнее, что мне осталось от родных — квартиру, чтобы помочь мужу выстоять и раскрутиться.

Ничего из того, что я сделала, для него теперь не имело значения.

Ему не было жаль меня, не было жаль дочь. А вот эту размалеванную дрянь, что разлеглась на моем диване с видом страдалицы — было.

Теперь я была для него недостаточно хороша — в отличие от этой дешевки, которая прилипла к нему именно сейчас, когда наконец появились деньги, положение, стабильность. Когда всё самое трудное, самое чёрное осталось позади — и оставалось только пожинать плоды, которые я помогала растить своими руками и слезами.

Горечь этого осознания была настолько острой, что на мгновение мне показалось — я физически не могу вдохнуть.

Внутри все зазудело от желания схватить эту девку за волосы и выбросить прочь. Но я понимала — силы неравны. Петя вступится за неё, а я добьюсь только того, что ухудшу свое и без того ужасное положение.

Я понимала — можно спорить дальше. Можно вцепиться в дверной косяк и не сдвинуться с места. Можно даже позвонить в полицию и устроить настоящий скандал. Но чего я этим добьюсь? Эта квартира была общей, и выгнать отсюда его мне не под силу, а оставаться самой — невозможно. Я не хотела, чтобы моя дочка, и без того травмированная всем произошедшим сегодня, увидела ещё и это — крики, разборки, или даже драку.

Я должна была её уберечь.

А значит — мне следовало уйти. Не сдаться, просто временно отступить, чтобы холодной головой подумать, что делать дальше. Чтобы понять, как выиграть эту развязанную не мной войну.

Я развернулась — каждое движение давалось с трудом, будто тело налилось свинцом — и вышла в прихожую, где, присев на пуфик, испуганно затихла Аглая.

Конечно, она понимала, что происходит что-то ненормальное.