Книга Пожалеешь, что предал, страница 9 – Лу Берри

— Солнышко, — выдавила я, опускаясь перед ней на корточки и стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё продолжало рваться на части, — мы с тобой сейчас поедем в гости.

— Куда? — подняла она на меня свои огромные глазёнки, и этот простой вопрос отозвался во мне новой волной паники.

Потому что ответа на него у меня не было.

Я не могла, как многие другие, броситься за помощью к родителям — их у меня попросту не было. Я похоронила маму ещё в двадцать два, а отца не помнила вовсе. Не было ни братьев, ни сестёр, ни настолько хороших подруг, к которым можно свалиться с вещами и ребенком как снег на голову.

Была только крёстная — единственная родная душа, оставшаяся у меня во всём этом огромном, вдруг ставшем таким враждебным мире. Она жила в небольшом городке, в нескольких часах езды отсюда.

— Мы поедем к бабе Вале, — сказала я наконец, стараясь, чтобы голос не выдал, насколько я на самом деле растеряна.

— А мои подарки? — тут же спросила Аглая, и в её голосе прорезалась настоящая паника. — Мы возьмём их с собой?

Я похолодела. Поднявшись, развернулась к мужу, всё ещё стоявшему в дверях гостиной с таким лицом, на котором ясно читалось желание поскорее покончить с этим всем.

С нами.

— Где подарки? — спросила я, и голос предательски дрогнул.

Петя равнодушно пожал плечами.

— Я не забирал их из ресторана. Вы сами все бросили и убежали.

— Надо вернуться туда! — воскликнула я, чувствуя, как внутри снова закипает отчаяние.

Дочка ведь так ждала момента, когда распакует то, что ей надарили. И всё это осталось в итоге в ресторане — брошенное, забытое, как и мы с ней.

— Я отвезу вас на вокзал, — отрезал муж тоном, не терпящим возражений. — А дальше делайте, что хотите.

Я снова присела перед дочкой, стараясь унять дрожь в руках.

— Мы заберём подарки потом, солнышко. Ладно?

Аглая заплакала — тихо, безнадёжно, так, как плачут дети, которые успели за один вечер понять, что взрослые могут обманывать, могут предавать, могут перестать любить. И этот тихий, покорный плач породил в моей груди дикую тяжесть.

Я крепко сжала её маленькую влажную ладошку и посмотрела на Петю в упор — долгим, испытующим взглядом, будто пыталась в последний раз найти в нём хоть каплю того человека, за которого когда-то выходила замуж.

— У тебя внутри совсем ничего не екает? — спросила я тихо. — Совсем ничего? Ты смотришь на свою дочь, которая плачет из-за тебя — и тебе совсем не больно?

— Я сейчас должен думать о тех, кого люблю, — ответил он, даже не моргнув.

И с этой короткой фразой у меня внутри все окончательно рухнуло.

Потому что он в очередной раз подтвердил — это не мы. Мы с дочкой не входили в число тех, кто удостоился его любви.

И плевать. Я теперь знала суть этой любви — гнилую и лживую. И больше мне такой любви было не нужно.

Восемь лет я была той, кого он «любит». Той, ради кого он якобы старался, работал, «горы сворачивал», как сам когда-то говорил, приходя домой и устало укладывая голову мне на колени. А оказалось, всё это время я была не любимой женщиной, а просто удобной. Той, кто стирает рубашки, готовит ужин, помогает поднять бизнес с нуля, рожает детей — и молчит, когда положено молчать.

Внутри меня будто что-то оборвалось с тихим, почти неслышным треском — так рвётся нитка, которую тянули слишком долго и слишком сильно. Не взрыв, не крик. Просто обрыв. Пустота там, где восемь лет жила уверенность, что у меня есть семья, дом, человек, который придёт на помощь, если станет плохо.