Книга Свадьба бывшего, страница 91 – Ольга Слободская

Макс медленно протянул руку и положил её Мише на голову. На вихор. Пригладил его. Вихор тут же снова встал.

— Может, и знаком, — сказал он. — Север большой, но людей там мало. Все друг друга знают.

— Правда?! А как его зовут, знаете?

— Не знаю, — сказал Макс. — Но, может, узнаю.

Миша кивнул, удовлетворённый, и убежал обратно к парапету, где как раз проплывала баржа с песком.

Макс сидел, глядя ему вслед. Рука его, которой он гладил Мишу, лежала на колене, и пальцы чуть-чуть дрожали.

— Я ему скажу, — сказал он. — Не сейчас. Когда всё кончится. Можно?

— Можно, — сказала я. — Когда всё кончится. Вместе.

— Вместе, — повторил он.

Мы сидели на скамейке до вечера. Потом поужинали в кафе на набережной, где Миша съел две порции пельменей и половину Максова шашлыка. Потом, когда стемнело, пошли наверх, на Верхне-Волжскую, к памятнику Чкалову, где уже собиралась толпа, чтобы смотреть салют. Миша устал, но держался. Он сидел у Макса на плечах, держась за его голову, и смотрел поверх толпы, и рассказывал всем вокруг, кто хотел слушать, что у белого медведя кожа чёрная.

Я стояла рядом и смотрела на них снизу. На Мишу, тёмного против подсвеченного неба, с медведем-шариком, привязанным к рюкзаку. На Макса, который держал его за ноги обеими руками, крепко, будто боялся, что тот улетит вместе с шариком.

В десять ударил салют. Первый залп разорвался над Волгой прямо напротив нас, огромный, золотой, рассыпался тысячей искр, и толпа ахнула, и Миша на плечах у Макса закричал «ура», и захлопал в ладоши, и чуть не упал, и Макс его удержал. Потом второй залп, красный, потом зелёный, потом белый, похожий на одуванчик. Отражения падали в реку и плыли по воде, дрожащие, разноцветные. Пахло порохом, рекой, сиренью из сквера. Все кричали «ура». Где-то рядом заплакал маленький ребёнок, испугавшись.

На десятой минуте я посмотрела на Макса. Он не смотрел на салют. Он смотрел на меня. В свете вспышек его лицо было то золотым, то красным, то зелёным, и на нём было что-то, что я помнила семь лет и не хотела помнить.

Я отвела глаза. Посмотрела на салют.

Он ничего не сказал.

Миша уснул у него на руках, на обратном пути, ещё на набережной. Сполз с плеч, обнял за шею и уснул, уткнувшись носом ему в воротник, а шарик-медведь болтался сзади на верёвке. Макс нёс его до машины, по Ильинской, вниз, мимо закрытых кафе и тёмных витрин, медленно, осторожно, будто нёс стакан воды, полный до краёв. Я шла рядом с Мишиным рюкзаком.

У машины он не стал перекладывать Мишу в кресло, а просто остановился и стоял, держа его.

— Сейчас, — сказал он тихо. — Ещё минуту.

Мы стояли на пустой Ильинской под фонарём, у дверей моего агентства, где в окне на уровне щиколоток был виден тёмный силуэт Бориса и листья фикуса. Где-то за домами ещё догорали последние залпы, и небо над крышами вспыхивало розовым.

— Кать, — сказал он.

— Не надо, — сказала я.

— Я ничего не сказал.

— Ты собирался. — Я смотрела на Мишу, на его щёку, прижатую к Максову плечу, на розовые разводы от сахарной ваты, которые я так и не отмыла. — Не надо, Макс. Ты жених. У тебя свадьба через девять дней. С женщиной, которая, может быть, сделала со мной то, о чём я даже думать не могу. А может быть, нет. Мы не знаем. И пока мы не знаем, ты её жених, а я её организатор. И мы ничего не говорим. Ни слова.