Книга Свадьба бывшего, страница 88 – Ольга Слободская

— Правда. Три года.

— А где? На полюсе?

— Не на полюсе. Спроси у него сам.

Миша съел кашу за четыре минуты, что было рекордом, и потом сорок минут собирался: складывал в рюкзак блокнот, карандаши, бинокль, книжку про ледокол, потом выкладывал книжку, потому что тяжело, потом клал обратно, потому что «вдруг дядя Максим не знает, как выглядит "Ленин"». В половине двенадцатого он уже сидел в прихожей на табуретке, обутый, в рюкзаке, и смотрел на дверь.

Макс пришёл без пяти двенадцать. Постучал. Три раза, костяшками. Миша вскочил и побежал открывать раньше, чем я успела выйти из комнаты.

Он был в джинсах и тёмно-синей футболке, без пиджака, без часов, и выглядел моложе, чем за все эти три недели. Или просто проще. В руках у него был пакет.

— Здравствуйте! — сказал Миша.

— Здравствуй.

— Мама сказала, вы на севере были. Три года. А где? На каком?

Макс посмотрел на меня поверх Мишиной головы. Я стояла в дверях комнаты. Он чуть-чуть кивнул мне, а потом присел на корточки, чтобы быть с Мишей одного роста, как тогда в агентстве.

— На Ямале, — сказал он. — Это полуостров. Он далеко на севере, за Полярным кругом. Там тундра и вечная мерзлота. Знаешь, что такое вечная мерзлота?

— Это когда земля всегда замёрзшая. Даже летом.

— Правильно. Я там строил. Дома, склады, дороги. На мерзлоте строить очень трудно, потому что если неправильно построишь, дом нагреет землю, она растает, и дом утонет. Как в болоте.

Миша смотрел на него с открытым ртом.

— А как правильно?

— На сваях. Знаешь, что такое сваи? Это такие длинные столбы, их забивают глубоко в землю, туда, где она никогда не тает. А дом ставят сверху, на сваях, высоко, чтобы под ним гулял ветер и земля не грелась.

— Как избушка на курьих ножках!

Макс засмеялся. Я никогда не слышала, чтобы он так смеялся. Не тем коротким, сухим смехом через нос, а по-настоящему, запрокинув голову.

— Точно, — сказал он. — Как избушка на курьих ножках. Только ножек много. Я тебе покажу, у меня фотографии есть.

Он открыл пакет и достал оттуда что-то, завёрнутое в газету. Развернул. Это была фигурка из кости, маленькая, с ладонь, белая, отполированная, тонкой работы. Белый медведь, стоящий на задних лапах.

— Это тебе, — сказал Макс. — Мне её подарил ненец. Пастух оленей. Его звали Яптик. Он сам вырезал, из моржового бивня. Я ему трактор починил, когда у него сломался посреди тундры, а он мне медведя подарил. Сказал, медведь охраняет от плохих снов.

Миша взял медведя обеими руками, как берут что-то очень хрупкое, и долго смотрел на него. Потом поднял глаза.

— Насовсем?

— Насовсем.

— А вам не жалко?

— Нет, — сказал Макс. — Мне не жалко.

Миша прижал медведя к груди, а потом вдруг шагнул вперёд и обнял Макса за шею, быстро, неловко, как обнимают дети, когда не знают, как ещё сказать спасибо. Макс замер. Я видела, как у него напряглась спина, как руки зависли в воздухе, не зная, куда деваться, а потом очень медленно, осторожно, легли Мише на спину.

Это длилось секунды три. Потом Миша отпустил его и побежал в комнату, крича: «Мам, я медведя на тумбочку поставлю! Чтобы сны охранял!»

Макс остался сидеть на корточках в прихожей. Он не поднимал головы.

— Пойдём? — сказала я.

— Сейчас, — сказал он хрипло. — Минуту.

Мы поехали на набережную на его машине. Миша сидел сзади, в детском кресле, которое Макс купил утром в «Детском мире» на Бекетова, по дороге к нам, и не сказал мне об этом. Я заметила кресло, только когда открыла заднюю дверь, и на нём ещё висел ценник. Я ничего не сказала. Он ничего не сказал. Миша сказал, что кресло очень удобное и что у него такого никогда не было, потому что у нас нет машины.