Книга Свадьба бывшего, страница 139 – Ольга Слободская

Зоя Петровна с официантами убирали столы. Лариса пересчитывала приборы. Музыканты складывали инструменты. Вовка Гурьев сидел в баре и смотрел на экране камеры, что наснимал, и время от времени говорил «ох ты ж» и «вот это кадр».

Я вышла в Белый зал, когда там уже никого не было.

Столы были пустые, без скатертей, деревянные, тёмные. Стулья составлены у стены. Розы стояли в вёдрах у двери, их обещали отдать в хоспис на Студёной. Окна были открыты, и с Волги тянуло вечерней прохладой, и шторы колыхались. За окнами было ещё светло, июнь, самые длинные дни, солнце садилось где-то за Бором, и небо над рекой было розовое и золотое, а сама Волга тёмная, с длинными полосами света.

Я села на стул у второго окна слева. Достала из сумки конверт.

«Кате».

Я держала его долго. Потом открыла. Край отошёл легко, клей-карандаш за семь лет высох.

Два листа в клетку. Вырванные из тетради, с бахромой на краю. Синяя шариковая ручка. Мелкий, наклонный почерк, инженерный, буквы стоят ровно, как сваи на мерзлоте.

«Кать.

Я не знаю, как это писать. Я никогда не писал писем. Я пишу у мамы на кухне, два часа ночи, она спит. Я переписываю уже третий раз. Если тут будут ошибки, прости, я по-русски всегда был троечник.

Я тебя спросил один раз. Ты знаешь, почему я всегда спрашиваю один раз. Ты знаешь про отца. Я тебе рассказывал на Ковалихе, ночью, когда у меня отключили свет и мы сидели со свечкой. Я поклялся, что никогда не буду как он. Что никогда не буду стоять на коленях и спрашивать второй раз.

Я сейчас спрашиваю второй раз. Первый раз в жизни.

Мне прислали фотографии. В субботу вечером. Ты в гостинице, в кровати, с кем-то. Я не знаю, кто прислал. Я спросил тебя в воскресенье, где ты была, и не показал фотографии, потому что хотел, чтобы ты сама сказала. Ты сказала, что у Алины. Я позвонил Алине. Она сказала, что тебя у неё не было.

Я ушёл, потому что ты мне соврала. Не потому, что фотографии. Фотографии я, может быть, смог бы понять. Я не знаю. Я хотел бы думать, что смог бы. А ложь не смог. Ты мне соврала в лицо и улыбалась.

Но я тут сижу две недели и не могу. Я подписал контракт на Ямал, я уезжаю двадцатого июля, на три года. Я собрал вещи. А уехать не могу. Потому что всё время думаю: а вдруг. А вдруг я что-то не понял. А вдруг есть что-то, чего я не знаю. А вдруг ты соврала не потому, что тебе было что скрывать, а потому что испугалась. Или потому что тебя кто-то научил. Или ещё почему-нибудь. Я не знаю.

Я тебя разблокировал. Я буду ждать твоего звонка до двадцатого июля. Каждый день. Если ты позвонишь, я приеду. Куда скажешь. Когда скажешь. И я буду слушать. Я не буду перебивать и не буду кричать. Я буду просто слушать.

Я тебя люблю. Я не знаю, как перестать. Я пробовал две недели. Не получается. Я, наверное, буду любить тебя на Ямале, в минус пятьдесят, в вагончике на шесть человек. Это, наверное, глупо. Но я не умею по-другому. Ты знаешь, я вообще мало что умею, кроме пролётов и снеговой нагрузки.

Скажи мне правду. Любую. Я поверю. Даже если она страшная.

Твой М.

P. S. Серьги мамины я ей отдал. Ты их в коробке оставила. Мама их сохранит. Она сказала: "Это не мне, Максимушка. Это вам"».

Я сидела у второго окна слева и смотрела на эти два листа в клетку. Солнце село. Небо над Волгой стало лиловым, потом синим. На том берегу, на Бору, зажглись огни. Где-то там, на заднем дворе у Геннадия Палыча, между теплицей с огурцами и сараем с мотоциклом, двенадцать белых голубей с белыми ленточками на лапках сидели в голубятне и ворковали, вернувшись домой.