Книга Свадьба бывшего, страница 137 – Ольга Слободская

Миша сидел между мной и Верой Павловной и ел торт. Вишнёвый. Вторую порцию. Вера Павловна отрезала ему сама.

— Вкусно? — спросила она.

— Вкусно. Только вишня кислая.

— С характером, — сказала Вера Павловна.

— С характером, — согласился Миша.

Макс сидел напротив нас, через стол, рядом с Глебом. Он почти ничего не ел. Он смотрел на Мишу. А иногда, когда думал, что я не вижу, на меня.

В четыре Геннадий Палыч сказал, что голубей пора выпускать, иначе они перегреются в клетке. Все вышли на террасу. Клетка стояла у перил, там, где должна была стоять арка, большая, деревянная, с сеткой, и в ней двенадцать белых голубей с белыми атласными ленточками на лапках. Они ворковали, толкались, хлопали крыльями.

— Кто выпускать будет? — спросил Геннадий Палыч. — Обычно жених с невестой.

— Мишенька, — сказала Вера Павловна. — Мишенька выпустит. Иди сюда, Мишенька.

Миша подошёл к клетке. Геннадий Палыч показал ему, как открывается дверца, на защёлке. Миша взялся за защёлку обеими руками и посмотрел на Веру Павловну. Вера Павловна кивнула. Он посмотрел на меня. Я кивнула. Он посмотрел на Макса, который стоял чуть в стороне, у колонны.

Макс кивнул.

Миша открыл дверцу.

Голуби сначала не поняли. Сидели, крутили головами. Потом один, самый смелый, шагнул к дверце, выглянул, расправил крылья и взлетел. И за ним сразу все, разом, белым облаком, с хлопаньем, с шумом, как будто кто-то тряхнул над террасой белую скатерть. Они поднялись над перилами, над террасой, над Волгой, сделали круг над Белым залом, сверкая на солнце белыми ленточками, и полетели через реку. На Бор. Домой.

Все стояли и смотрели, задрав головы. Миша стоял у пустой клетки и смотрел, открыв рот. Тётя Таня плакала. Дядя Толя сказал: «Ох ты ж, красота». Геннадий Палыч сказал: «Ну вот. К вечеру дома будут».

Вовка Гурьев снимал. Он лежал на полу террасы, на спине, с камерой, снизу вверх, чтобы снять голубей на фоне неба. Потом встал, отряхнулся и сказал мне тихо: «Кать. Это лучший кадр за двенадцать лет. Я тебе клянусь».

Музыканты вышли на террасу в пять. Скрипачка Вика, альт, виолончель, вторая скрипка. Они сели на стулья у перил, там, где должны были сидеть молодые во время церемонии, и Вика посмотрела на меня и спросила одними губами: «Играть?»

Я посмотрела на Веру Павловну. Вера Павловна сидела в плетёном кресле, которое Лариса специально вынесла для неё на террасу, и смотрела на Волгу.

— Вера Павловна, — сказала я. — Они спрашивают, играть ли вальс. Тот. Доги. Его… Алина выбирала. Для первого танца.

Вера Павловна повернулась ко мне.

— Алина выбирала? — спросила она.

— Да.

— А она знала, что под него мои родители танцевали? На серебряной свадьбе?

— Знала, — сказала я. — Я ей тогда сказала. Семь лет назад. Я его выбрала тогда. Для нас с Максом. Тайно. А она знала.

Вера Павловна долго смотрела на меня. Потом сказала:

— Пусть играют.

Я кивнула Вике. Вика подняла смычок.

Первые такты вальса поплыли над террасой, над Волгой, тихие, медленные, чуть грустные, как в фильме, где всё кончилось не так, как хотелось. Родня на террасе притихла. Кто-то сел. Кто-то перестал жевать.

Вера Павловна встала из кресла. Опираясь на трость. Посмотрела на Макса, стоявшего у колонны.

— Максимушка, — сказала она. — Пригласи старуху.