Книга Мальчик, не поднимай тёте давление, страница 203 – Полина Раевская

— Люблю потому что.

Зая усмехается криво, качая головой.

— Только в двадцать можно все проблемы решить одним «люблю».

Что на это можно сказать?

— Нет. Просто в двадцать проблемы не перечеркивают чувства, — поднимаюсь все-таки из-за стола. Она хмыкает, а я продолжаю. — И в тридцать не должны.

— Ну, значит у меня их нет, — огрызается, отворачиваясь от меня к окну, пытаясь скрыть слезы.

Я не верю в ее треп, но это не значит, что он меня не задевает.

Подхожу вплотную, она вздрагивает. От влажных волос пахнет чем-то цветочным, родным. Втягиваю этот запах дома и едва сдерживаюсь, чтобы не уткнуться носом, не обнять, не сделать то, к чему все внутри рвется с первой секунды, как ее увидел.

Нельзя. Она и так держится еле-еле: стоит напряженная, будто любое прикосновение станет последней каплей, а мне нужно не добить ее, не заставить терпеть еще и меня, а успокоить.

За окном пролетает первый снег, превращая улицы в чистый лист, я хочу видеть в этом что-то большее, чем оно есть, какую-то надежду.

Мы с Заей молчим, только легче от этого не становится. Каждая секунда тянется, а я все ищу хоть какие-то слова, которые не прозвучат очередным бесполезным обещанием.

— Зай, — не выдержав, выдаю с мольбой и сожалением, на что она втягивает с всхлипом воздух и заплакано просит:

— Не надо, Тимур, пожалуйста, просто не надо. Ну, не получается у нас, понимаешь?

— Что именно не получается? Соответствовать чьим-то представлениям? — со злым отчаянием разворачиваю ее к себе. Она отводит взгляд, а я продолжаю напирать. — Разве мы не с самого начала знали, что и не будем. Ты разве не знала?

Она качает головой.

— Знала, но… Знать это одно, а когда оно вот так — на голову обрушивается… Все эти разговоры… сплетни, обвинения… Я всегда думала, что сильная, что мне пофиг на чужое мнение, но по факту… я не справляюсь. У меня не получается. Просто не получается, Тимур. Мне так… словно надо мной надругались, над самым моим сокровенным надругались, понимаешь?

Она заходится в слезах, захлебываясь ими, а я больше не могу стоять и смотреть.

Прижимаю ее к себе крепко. Внутри все сжимается от боли и такой дикой злости, что хочется разнести все к херам, и поубивать всех причастных, только толку то? Ей от моей ярости ни холодно, ни жарко. А другого у меня ничего нет, только мои объятия и поток сожалений.

Целую ее в висок, в переносицу, собираю губами слезы с щек, но они тут же текут снова и снова.

— Зайчонок, любимая моя… Скажи, что мне сделать. Только скажи, и я что угодно, Ариш... Хочешь признаюсь, что в фотошопе все подделал? По приколу там, на спор? Пусть выгоняют, садят — мне плевать, лишь бы тебе легче стало, лишь бы ты не расстраивалась из-за этих уродов! Хочешь, зай? Заюш… Маленькая моя, любимая… — шепчу лихорадочно, сжимаю ее, глажу по дрожащей от рыданий спине, по влажным волосам и целую-целую-целую. Собираю с щек слезы, впитываю всю эту соль, боль и горечь, и ненавижу себя за то, что могу предложить ей только жалкое «хочешь», будто она должна еще придумать, как мне ее спасти. Если бы можно было вернуться в ту проклятую пятницу… Хотя нет, раньше. Гораздо раньше.

В тридцать первое августа. В тот вонючий плацкарт и понять сразу, с первого взгляда — как екнуло, — что дороже ее ничего не будет. Только она, она и еще раз она.