Книга Мальчик, не поднимай тёте давление, страница 202 – Полина Раевская

— Иди уже, мам, — с вымученной улыбкой отмахивается Зая, подталкивая смеющуюся мать из кухни.

Что ж, теща с юмором — это, наверное, неплохо. Если это, конечно, юмор.

Зая возвращается к столу, а я смотрю на нее снизу вверх и чувствую себя совершенно дезориентированным. В голове куча вопросов, но наружу вырывается только один:

— Ты беременна?

Арина втягивает с шумом воздух и закатывает глаза, будто тупость какую-то сморозил.

— А что, ты не рад? Уже готовишь план, как бы исчезнуть? — язвит она и, поморщившись, обессиленно опускается на стул, прикрывая глаза. Ей явно не стало легче, только для матери сделала вид, и я не знаю, как себя вести.

— Я объясню…

— И что это изменит? — вперяет в меня раздраженно-обессиленный взгляд, а я застываю, ибо этого вопроса боялся больше всего, так как на него у меня нет ответа.

Сглатываю тяжело — сказать мне нечего, а Ариша усмехается горько.

— Думаю, мы заигрались, Тимур, — выносит вердикт.

Внутри холодеет от понимания, что вот сейчас — в эту самую минуту, возможно, теряю ее. Паника накрывает, и я тупо качаю головой, не зная, что сказать, как все исправить. Чувство, будто все самое главное, важное в моей жизни утекает сквозь пальцы, как песок.

— Зай… — рвется из меня по-соплежуйски жалкое с мольбой. — Выслушай меня, пожалуйста.

— Еще раз: что это изменит? — повышает она голос.

— В сложившейся ситуации ничего, но… возможно, если ты поймешь, что над обстоятельствами я не был…

— Да я понимаю, Тимур. Все понимаю, — вновь нетерпеливо прерывает она мой невнятный лепет и, глядя так, словно уже все для себя решила, бьет ниже пояса, холодным. — Вопрос только в том — зачем мне это все? Зачем мне мальчик на самокате, у которого какие-то обстоятельства?

Вряд ли можно было ударить больнее.

Мальчик на самокате — вот и вся характеристика, сколько бы не рвал жопу, не старался что-то доказать. В целом и общем, она, пожалуй, права, тем более, мне, как спортсмену, не привыкать, что важен лишь результат, а не то, насколько ты выложился, чем пожертвовал и что поставил на кон. Поэтому все внутри скручивает от стыда. Слов, как таковых не остается. Да и что мне ей сказать?

Опускаю взгляд, быть в ее глазах лузером, который ни черта не смог — невыносимо. Сглатываю горький вкус своего поражения, и челюсти сами сжимаются до хруста. В это мгновение, как никогда, чувствую себя никчемным. Оказывается, то чувство после травмы было ничем в сравнении с этим. Тогда у меня забирали мечту, сейчас — будто нутро с мясом вырывают.

— Не знаю, Зай, наверное, и правда незачем, — выдыхаю тихо. Пытаюсь усмехнуться, но выходит хреново. К горлу подступает острый ком, я сглатываю его, пока не стало совсем стыдно. Лицо печет, ибо мне нечего предложить, только себя такого — без кожи, без гордости, без каких-либо возможностей, с одной лишь любовью, нежностью к ней и готовностью сделать, что угодно, чтобы ей стало легче.

Она, задрожав, прикусывает губу и всхлипнув, раздраженно бросает:

— Ну что ты смотришь на меня так? Что?

Голос срывается, а по щеке ползет слеза, которую она зло стирает, вставая со стула.

Жалеет. Знаю, что жалеет, по глазам вижу. Мне хочется встать следом, обнять ее крепко-крепко, прижать к себе, впечатать и забрать все то, что рвет ее сейчас на куски, заставляя отталкивать и ранить в ответ, но боюсь сделать хуже, поэтому едва слышно отвечаю: