Книга Мальчик, не поднимай тёте давление, страница 206 – Полина Раевская

В голове начинает пульсировать сильнее. Вот какой мне сейчас ребенок?

С таким стартовым набором можно было смело рожать в восемнадцать, принципиально ничего бы не изменилось — все равно ни денег, ни работы, ни стабильности.

Господи, ну почему я такая бедовая?! Хочется накрыться с головой одеялом и больше не вылезать, но кто мне виноват?

Знала ведь на что шла, ввязываясь в эти отношения, все знала, и девчонки сколько талдычили, но почему-то решила, что уж со мной ничего не случится, что я — особенная.

Да, такая особенная, что наверняка весь универ на ушах еще год будет стоять.

Криво усмехаюсь. Вот же сучка эта Чернышова! Но ничего-ничего, я это так тоже не оставлю. Слив, конечно, выбил меня из колеи, однако мама права: это действительно не конец света. Переживу, найду новую работу, пусть не сразу и, вероятно, не такую удобную, но найду. В конце концов, люди и не с таким справляются, и я как-нибудь справлюсь. Точнее — мы справимся.

Что ни говори, приезд Тимура придал сил и успокоил мое горящее от неизвестности сердце, проблем от этого меньше, конечно, не стало, но готовность Мингарова разделить их рука об руку вызывает, вопреки общей разбитости, радость и счастливую улыбку.

Девочки наверняка бы сказали, что я дура, каких свет не видывал, но не могу я больше ни злиться, ни в чем-то винить Тимура. Да и в чем его винить? В том, что бывшая чокнулась? Ну, по этой логике у всех тогда рыльце в пушку.

Конечно, на эмоциях я всякого Тимуру наговорила, отчего теперь все внутри сжимается. Таким он в то мгновение был открытым, искренним, готовым стерпеть все, что угодно… Вспоминаю, и глаза обжигают слезы. Честно, поверить не могу, что мой высокомерный, гордый мужлан, игравший на моих нервах, как виртуоз на струнах гитары, способен вот так все бросить, примчаться и молить о прощении, отчаянно шепча, что любит.

А ведь я так ему ничего не сказала о своих чувствах, и сейчас эти чувства топят с головой, стоит вспомнить, как сквозь сон чувствовала осторожное, нежное прикосновение его горячей ладони к животу. Это было так… что ради одних этих ощущений хочется оказаться беременной.

Усмехаюсь и качаю головой. Все-таки дура я неизлечимая. Вокруг натуральный пиздец, а я вся в любви.

Кстати, где она — любовь моя? Провожу ладонью по пустому месту рядом и прислушиваюсь. За дверью негромко бормочет телевизор, но никого не слышно. Поднимаюсь осторожно, голова тут же отзывается тупой болью, приходится несколько секунд посидеть на краю, прежде чем встать.

Провожу руками по лицу, приглаживаю волосы, представляя свой видок и выхожу в коридор, успокаивая себя тем, что идеальной приходится быть женщине, которая не нужна, а любимая — может позволить себе быть любой.

И глядя на маму в объятиях Паши: такую домашнюю в растянутых трениках, с гулькой на голове, патчами под глазами и счастливой улыбкой на отекших после похода к косметологу губах, убеждаюсь в этом. Пашка с нежностью смотрит на нее, будто она — лучшее, что он видел в своей жизни. А ведь у них тоже семь лет разницы, и ничего, мир не рухнул, Паша не обнаружил в какой-то момент, что мама недостаточно юная для его великой, мужской судьбы. Живут, любят друг друга, и мама с ним действительно как за каменной стеной — счастлива, несмотря ни на кого и ни на что.