Книга Мальчик, не поднимай тёте давление, страница 205 – Полина Раевская

Чуть позже все-таки объясняю, где был все эти дни и почему. Я может и «мальчик на самокате», который не властен над обстоятельствами, но я не позволю этим обстоятельствам раздавить нас.

Зая слушает, молча, иногда всхлипывает, иногда хмурится, а ее пальцы то сжимаются в моей ладони, то снова расслабляются. Пару раз она не выдерживает, отпускает комментарии про то, что Анж и ее семейке лечиться надо, и как я вообще с ней жил.

Честно говоря, я и сам уже не знаю. Просто плыл по течению после травмы и все, а встретив Арину, будто, наконец, очнулся. И пусть наломал кучу дров, и теперь вокруг полный хаос, но я не жалею. Смотрю на Заю, которая лежит, подложив под щеку наши сцепленные руки, и не жалею, понимая, что ни на что бы не променял встречу с ней, даже зная заранее, чем все обернется.

Потирая сонные глаза, видимо, успокоительное начало действовать, Зая потихонечку засыпает. Некоторое время любуюсь ей.

Измученная, заплаканная, с красным носом, она все равно самая красивая для меня, самая желанная. Осторожно, чтобы не разбудить, прикасаюсь губами ко лбу, потом к опухшему носику, к самым прелестным ушкам на свете и понимаю, что остановиться не могу. Соскучился дико.

Осторожно ложусь рядом. Некоторое время лежу, почти не двигаясь, потом все-таки притягиваю моего зайчонка к себе. Она сонно вздыхает, устраивается ближе, и последние остатки напряжения понемногу отпускают.

Кладу ладонь ей на живот, он все такой же плоский, даже впалый, но я все равно зачем-то осторожно вожу по нему пальцами. Пусть Зая и утверждает, что не беременна, я теперь никак не могу отделаться от мысли о ребенке. Честно, совсем не удивлюсь, если мы попадем в те пресловутые два процента, которых даже резинки не смогли остановить на пути друг к другу.

Мысль, что это может быть не мой ребенок даже не рассматривается. Я, конечно, бываю упоротым долбанатом с допотопными взглядами, но даже мне теперь понятно: Зая может быть раскованной, перебарщивать со свободой, но она не разгульная блядь и не тварь. Более того, под маской толстошкурой стервы сидит до невозможности верная, преданная своим людям, отзывчивая и очень, просто кошмарно, ранимая зайка, которую разок царапни, и кровью истечет. Поэтому засыпаю с мыслью, что ее беречь надо. Беречь от всего и от всех.

Словно в ответ на эти мысли меня будит уведомление о сообщении. Спросонья не сразу понимаю от кого это. За окном уже темно и в спальне тоже. Щурясь, открываю мессенджер, а там долгожданные новости:

«Братух, этот чушпан с мамкой и сумарями куда-то намылились. Чую, твоего деда щас вычислим. Жди адрес».

Просыпаюсь с ощущением, будто меня долго били: голова тяжелая, во рту сухо, даже веки поднимаются с каким-то нечеловеческим усилием. Несколько секунд смотрю перед собой, не понимая, где заканчивается сон и начинается эта чудесная, новая жизнь, превратившаяся в сюжет «Алой буквы». Тошнота еще проклятая… Живот сводит — а если все-таки беременна?

С кредитом за машину, которую еще хрен продашь, со статьей в трудовой, с Тимуром, который, как ни крути, студент, с грядущим судом? Перспективы, ничего не скажешь, великолепные, а учитывая, что я посмотрела материалы дела — и вовсе.

Оказывается, на момент бабушкиной смерти у отца якобы была инвалидность, а значит, вся эта история вполне может закончиться не моим торжествующим «пошли вы!», а разделом квартиры. Моей квартиры! Той самой, в которой я каждый угол переделывала, доводила до состояния, когда заходишь и, наконец, чувствуешь себя дома. И теперь половину придется отдать этим ублюдкам?