Книга Мальчик, не поднимай тёте давление, страница 146 – Полина Раевская

Оправдания — наше всё, блин. Теперь их, увы или к счастью, не осталось, только последствия.

Раскуроченная, изгвазданная нашим обоюдным удовольствием постель, ломота в истерзанном — по-другому просто не назовешь, — теле, похмелье, стыд за малодушие и маячащее на горизонте недовольство моих клюшек, ибо стонала и кончала я под этим сучонком так, что наверняка слышал весь дом.

Зарывшись в подушку, едва не скулю, но становится лишь хуже, ибо она пахнет им, нами. Откидываю ее к чертям куда-то на пол, хотя виновата, конечно, не подушка, но дурную часть себя так просто не выкинешь, приходится как-то с ней справляться. Благо, в комнате я одна, и есть возможность собраться с мыслями, но аромат свежесваренного кофе и шум телевизора дают понять, что надо бы с этим не затягивать, пока Мингаров не застал врасплох.

Втянув с шумом воздух, тянусь по привычке к телефону и, как ни странно, нахожу его на своем месте, а еще бутылку Ессентуков, которой у меня отродясь не водилось, и пачку обезбола.

— Ну, надо же, как заботливо, — хмыкаю ядовито, пытаясь понять, к чему все это.

Ессентуки привычно заставляют поморщиться, но я стойко пью. Надо восстановить хотя бы водно-солевое равновесие. Параллельно пролистываю сообщения курочек, которым как-то умудрилась ответить, что все норм и я дома. Чудеса, да и только, но слава богу, а то бы примчались ночью и устроили кипишь.

Когда обезболивающее начинает действовать, натягиваю халат и, тяжело сглотнув, беру волнение под контроль, и иду в ванную. По пути выхватываю взглядом Мингарова.

Он сидит на кухне, как ни в чем не бывало попивая чай и печатая что-то в телефоне. На бэкграунде идут бои без правил, а на столе куча контейнеров с заказанной едой — картина почти бытовая, нормальная и именно поэтому особенно раздражающая. Пока привожу себя в порядок раздражение достигает апогея, ибо бесит, как же меня все это бесит!

— Ты еще здесь? — бросаю холодно и, заметив, так и лежащий на пуфе букет цветов, демонстративно заношу в кухню, чтобы поставить в вазу. С виду вся такая неприступная, уверенная стерва, а внутри… лучше не знать, ибо украдкой смотрю на него: влажные волосы, голая, мускулистая грудь, покрытая татуировками, следы моих ногтей и засосы на коже, и перед глазами калейдоскопом кадры прошедшей ночи. Как целовал, как смотрел мне в глаза, двигаясь во мне, как шептал какую-то собственническую чушь…

Как можно тише втягиваю судорожно воздух и раздраженно поторапливаю:

— Ну?

— А надо было свалить, как мудаку? — выдает этот кадр на полном серьезе, глядя на букет, как на врага народа.

— Ты и так мудак, Тимур, так что не волнуйся, твоей репутации уже ничего не грозит, — достав вазу, парирую насмешливо и, вернувшись к букету, принимаюсь демонстративно любоваться цветами и окунать носик в каждый, высвобождая из упаковки.

Мингаров чуть усмехается, цепко следя за моим спектаклем.

— Я заказал тебе завтрак, садись поешь.

Бросаю взгляд на пакеты на столе, потом на него. Забота от Тимура Мингарова — это, конечно, отдельный вид издевательства.

— Мило, — резюмирую сухо, — но давай проясним. К чему это все?

— Разве не очевидно?

Из меня рвется смех. Не устану поражаться этому парню.

— Очевидно? После того, как ты заявил, что не бросишь Анж, а потом признался, что якобы бросил…