Книга Мальчик, не поднимай тёте давление, страница 144 – Полина Раевская

Срываюсь на крик, кончая, вцепившись в него, и едва не теряя сознание от удовольствия. Сокращаюсь, как дикая, трясусь вся, пока слезы катятся по щекам, а я пытаюсь понять, как вообще такое возможно испытывать.

Тимур сжимает меня крепче, шепчет что-то бессвязное в висок, поощряя и двигаясь, двигаясь, двигаясь, заставляя кончать снова и снова.

Я разрушаюсь в его руках от оргазма раз за разом, теряя всякий человеческий облик, ненавидя себя за каждую развратную мольбу, за каждое позорное «еще», за то, как отчаянно тянусь к нему сама, потому что мне мало того, что происходит. Мало его тела, его жадных рук, губ, его срывающегося голоса. Мне мало быть просто желанной, я хочу быть важной, а это уже совсем другая степень голода, которую я просто не знаю, как утолить — и это больно.

Тимур стонет вместе со мной — низко, сорвано, почти зло, будто тоже не понимает, как мы оба дошли до этой точки, когда легче сгореть, чем отступить, и когда, наконец, он застывает напряженно, взрываясь последней горячей волной, я утыкаюсь лицом ему в плечо и не двигаюсь, пока он дрожит во мне, снова кончающей от того, что кончил он.

Не знаю, сколько так стоим, точнее стоит он, а я безвольной куклой вишу на нем, не в силах поднять голову и посмотреть ему в глаза.

— Ты как, Зай? — нарушает он нашу тишину, пропитанную шумным дыханием, остывающей страстью и необходимостью принимать решения.

Втягиваю с шумом воздух, а в голове всплывает строчка из песни Эльвиры Т “Все решено”, которую сегодня в караоке все активно пели: “Ядовитая, разбитая, убитая я”.

Что ж, в точку. И решение у меня тоже готово, просто мне нужна еще одна минутка, чтобы надышаться впрок.

Моя голова! Боже!

Щурюсь, оглядывая комнату, залитую тусклым светом. За окном хмарь, хмурь, хтонь — в общем, сплошное х, зато созвучно моему состоянию. По привычке хочется дать клятву «никогда и ни за что больше не пить», но вовремя вспоминаю, что последняя не протянула и месяца. Вообще с категоричностью как-то не складывается, и мое разъёба… как бы это покультурнее? Силюсь спросить Алису, но голос, как и тело — разбитый, разрушенный. Благо, мозг еще функционирует, правда, начинает помимо синонимов, подкидывать сцены прошедшей ночи, отчего выпилиться из этого мира хочется сильнее.

Пожалуй, самое сложное в сексе с мужчиной, с которым у тебя «ничего не было» и быть не может — это момент после: когда кое-как отстраняешься мокрая вся, опустошенная, ежишься от резко-окутавшего разгоряченное тело холода, и не знаешь, куда себя деть, пока сволочь, разворотившая всю душу, приводит в порядок одежду. И вот, казалось бы, должен, наконец, закрыться гештальт — получили ведь к чему шли, но не закрывался, внутри что-то неутоленное сидело занозой и нестерпимо ныло, ибо не так все, не о том, не то, хоть и лучший секс в моей жизни.

Но что секс, когда душа сгорала заживо?!

Я смотрела на Мингарова, ища хотя бы толику чего-то настоящего, и к горлу подступал ком.

Не было там ничего, кроме привычного вызова, упрямства и желания подчинять, давить, завоевывать. Нормальный, в целом, набор для молодого самца, который только-только вступает на свой путь побед и поражений, и которому еще не в домек, что иногда капитуляция — не проигрыш, а возможность. Если бы он хотя бы на секунду ослабил броню, показал, что умеет без игр, без вызова и манипуляций, я бы рискнула.