Книга Мальчик, не поднимай тёте давление, страница 105 – Полина Раевская

Я ведь каждый гребанный день, каждую чертову минуту пытался!

Не искать встреч, не писать, не смотреть, не думать, не представлять, не дрочить, не сравнивать… В итоге что? Феерический провал по всем фронтам: искал, писал, смотрел, думал, представлял, дрочил, сравнивал — такой вот долбанат. А ведь как заливал раньше, прямо-таки экспертно.

Пусть мне всекут, если я еще когда-нибудь буду самонадеянно рассуждать о слабохарактерности людей, которые не в состоянии соблюдать тот же спортивный режим и срываются.

Если так вдуматься, разницы, по сути, никакой, просто у каждого своя страсть: у кого-то пожрать и полениться, у меня вот — Зая. А ведь казалось, уже давно иммунитет. Сколько всяких шаболд мне в личку свои нюдсы кидало, сколько в универе и в зале жопами крутило, да сколько их просто на улицах не стеснялось подходить, но мне как-то было по боку всегда. Я вообще считал стремным пускать слюни на какую-то левую телку. С какой стати?! Я же не кретин какой-то, не скот, а именно скотами я считал мужиков, волочащихся за каждой юбкой, тупорыло разявив рты.

Почему-то, глядя на них, всегда вспоминал своего пса — Тенгиза: когда он чувствовал поблизости течную суку, ему напрочь отшибало мозги, и дырка этой сучки становилась просто центром его мироздания. Он готов был бежать за ней хоть на край света, плевал он и на хозяев, и на дом, и на то, что его могут разорвать другие псы. Все, что имело для него значение — только эта сука.

Мать говорила, что все мужики в какой-то момент становятся похожи на ошалелых кобелей, когда встречают ту самую бабу, я же был уверен, что выше этого, что мне тупо мое чувство собственного достоинства не позволит превратиться в животное.

А потом я оказался в ебучем плацкарте и увидел ее…

Я не знал, что так бывает — буквально по щелчку: слегка мазнул взглядом, а внутри, будто тумблер переключился, и началась какая-то вакханалия на всех уровнях.

С Анж все было по-другому. Мы знали друг друга с детства, наши родители — лучшие друзья, поэтому каждые праздники, выходные, поездки и прочие мероприятия всегда вместе.

Где уж тут щелкать, когда мы с ней еще лет в пять в деталях рассмотрели, как сильно отличаемся друг от друга и, поморщившись, поняли, что нам не по пути?!

К принципиально важным различиям добавилось до кучи то, что Анж постоянно стучала о каждом моем шаге, и всего боялась, я в ее глазах тоже особых очков не набирал, будучи мерзопакостным хулиганьем, так что играли мы вынужденно и без энтузиазма.

Лет в двенадцать-тринадцать, когда у нее вдруг появились сиськи и прыщи, а я стал напоминать долговязую, озабоченную жердь с осипшим голосом, находится рядом стало неловко. Свой дискомфорт мы прикрывали либо едкими препирательствами, либо показательным игнором.

К счастью, чем старше мы становились, тем реже нам приходилось участвовать в родительских движняках. Я с головой ушел в спорт, Анж жила своей жизнью, пока лет в пятнадцать на Новый год мы не пересеклись на вписке общих знакомых: один из моих товарищей по команде встречался с ее подружкой. В итоге Новый год мы праздновали вместе.

В ту ночь я узнал, что Анж не такая уж бесячая, а она — что я не такой уж и придурок. Шампанское, атмосфера всеобщего веселья и игрульки по типу «правды или действия» как-то без особых напрягов нивелировали былые терки.