Книга Мальчик, не поднимай тёте давление, страница 108 – Полина Раевская

Возвращение блудного сына было отнюдь не библейским: никакого прощения и радостных объятий, только мамины горькие слезы и холодное предупреждение отца «еще один проеб, и родительской поддержки с домом у тебя больше не будет».

Сбитая чувством вины спесь трепыхнулась тогда слегка, но безысходность допинала ее ногами. Кивнув, я стал молчаливой тенью в доме, дожидаясь суда. Неопределенность нависла надо мной дамокловым мечом, не давая ни на чем толком сконцентрироваться и подумать.

Брат уверенно прогнозировал условку, советовал заняться подготовкой к ЕГЭ и поступлением в ВУЗ, пока еще есть полгода. Мать горячо поддерживала в надежде растормошить, обещая оплатить репетиторов и любые курсы. Отец в такие моменты прекращал игнорить мое существование и вставлял свой бесценный комментарий, полный желчи:

— Он с шестого класса учебники не открывал. Какой ему университет? Ерунду не несите и ему голову не морочьте, пусть идет в фазанку на тренера, там его без экзаменов примут. Покажет свои медали с кубками, и зачислят сразу. Все хоть не зря столько лет будут угроблены.

Не знаю, как я сдерживался в эти моменты. Внутри клокотало от унижения и желания дать по съебам, послав инициативы родни, куда подальше. Останавливал лишь полный мольбы, взгляд измученной переживаниями матери и понимание, что батя специально жалит, проверяя есть ли вообще смысл тратить деньги на меня или лучше отправить неуправляемого придурка в свободное плавание, поставив окончательно крест.

Честно, я сам был без понятия. Иногда во мне вспыхивала бунтарская искра и хотелось доказать что-то, но потом вспоминал, что главная цель уже проебана и «искра» потухала. Перестраивать себя на менее масштабный план жизни и поверить, что вне баскетбола она тоже есть, было тяжело, но еще тяжелее давалась обстановка в доме. На всех давила неопределенность моего положения и состояния. Бесконечные споры, скандалы, увещевания, нравоучения и недовольные взгляды создавали такую напряженную атмосферу, что иной раз было невозможно вздохнуть.

К Новому году напряжение достигло апогея, мой суд перенесли на конец января и от перспективы ждать еще месяц нервы не выдерживали. Поругавшись накануне праздника, родители традиционно уехали встречать Новый год к Чернышовым, брат с девушкой к своим друзьям, а я остался один в доме. Мне никуда не хотелось, впрочем, меня и не звали. К тому моменту я свел любые контакты к нулю. Ни в чьем сочувствии, поддержки или просто общении я не нуждался. Мне было слишком хреново: ни планов, ни интересов, ни понимания, кто я теперь и бесконечный стыд за это. Теплилась маленькая надежда, что после суда станет легче, определеннее, но пока я тонул в ощущении неприкаянности.

Не знаю, как все сложилось бы и в какую сторону меня в итоге занесло, если бы в ту новогоднюю ночь не приехала Анж.

Сказать, что я был удивлен — не сказать ничего, однако, спрашивать, какая нелегкая принесла Чернышову за полчаса до Нового года, не стал. Отношения наших родителей позволяли свободно прийти в дом друг друга без причины и объяснений, хотя, глядя на Анж, застывшую с неловкой улыбкой и бутылкой шампанского в одной руке, а ананасом — в другой, я все равно прикола не выкупал.

То, что у нее ко мне давно чувства, узнал позже, а тогда подумал — проблемы какие-то, но допытываться не было желания, своего дерьма хватало.