Книга Мальчик, не поднимай тёте давление, страница 106 – Полина Раевская

Подстебывая друг друга позорными воспоминаниями из детства, мы заобщались. Трёп был пьяный, о всякой ерунде с понтами и флиртом, но на одной волне, нам на ней оказалось прикольно и хорошо, ближе к утру Анж сидела у меня на коленях, и мы вовсю сосались. То, что это был ее первый поцелуй, я узнал гораздо позже, а тогда не особо придал произошедшему значения, а после каникул и вовсе стало не до того. Мне сообщили, что меня хотят видеть в ЦСКА, так что планы продолжить наше близкое знакомство сразу же отправились в утиль.

Я с семи лет впахивал, чтобы получить приглашение в лучший баскетбольный клуб страны и иметь в дальнейшем возможность быть задрафтованным НБА, само собой, мои приоритеты были очевидны. Мне предстоял переезд в столицу, новый дивизион, клуб, команда, жизнь, и я понятия не имел, как и из чего, помимо тренировок, будет эта жизнь складываться.

К счастью, дружба моих и родителей Анж давала свои плоды. Обид не последовало.

Все мной гордились, радовались и чуть ли не пророчили успех Майкла Джордана. Анж тоже поздравляла, приехав на праздничный ужин, устроенный родителями в честь подписанного с ЦСКА контракта. Мы с ней сделали вид, что между нами ничего не было, хотя весь вечер я ловил ее грустные взгляды и улыбку через силу, но смысла что-либо обсуждать и, уж тем более, обещать не было никакого.

После переезда в Москву все закрутилось-завертелось, и стало совсем не до отношений, хотя, конечно, мимолетные связи случались. Когда ты перспективный игрок и уже в шестнадцать зарабатываешь свои собственные кровные, это кружит голову. Вырвавшись из-под родительского контроля, я нереально кайфовал, однако не позволял себе лишнего. Впрочем, даже, если бы захотел, не получилось бы, батя жестко контролировал мои доходы и оставлял чисто «на кока-колу», но даже на выделенный полтос из двухсот пятидесяти кусков, которые мне полагались по контракту без бонусов, я вполне ни хуево жил.

Это было лучшее время в моей жизни и казалось дальше только выше и круче, но потом случилась та роковая поездка домой, и моей карьере, планам и всему, на что я угробил десять лет, пришел тупой, нелепый конец.

Превратиться из гордости семьи и области в того, кого все жалеют — было равносильно похоронам заживо.

«Ах, какой перспективный, талантливый парень был,» — говорили они. Это «был» добивало то, что еще не добило отчаяние и полнейшая потеря почвы под ногами. Единственный, кто меня не жалел — это отец. Он даже не смотрел в мою сторону, делая вид, что меня нет в его доме и вообще не существует.

Ожидал ли я чего-то другого от него? Нет. Батя всегда требовал результатов, иначе ты становился балластом и разочарованием.

Такое отношение давило на психику и в то же время мотивировало рвать жопу, чтобы чувствовать себя равным в доме, а не поджимать хвост и склонять башку, как приживало.

Раньше такой уклад не вызывал вопросов. Казалось, все справедливо — у каждого свои обязанности, каждый должен приносить пользу. Быть просто сыном, ребенком, который ценен лишь потому, что он есть — это не про мою семью, точнее отца. Мама, конечно, любила безусловной любовью, а вот батина благосклонность имела цену. Для отца ты значил что-то только тогда, когда что-то из себя представлял или, как минимум, беспрекословно слушался, как это делал брат.