Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 182 – Уильям Уилки Коллинз

Я предполагал, что в этих обстоятельствах он забросает меня вопросами. Но нет, когда в дом (не важно, по какой причине) является член семьи, чувство гостеприимства вытесняет в душе старого слуги все остальные чувства.

— Пожалуйте, мистер Франклин, – сказал он, открыв дверь и с забавным старомодным поклоном пропуская меня вперед. – Сперва устрою вас поудобнее, а уж потом поинтересуюсь, чем мы обязаны. После вашего отъезда переменилось многое, и не в лучшую сторону. Дом заперт, слуги уволены. Ну да не беда! Я сам соберу вам на стол, а жена садовника устроит вас на ночь, и, если в погребе сохранилась бутылочка нашего знаменитого латурского бордо, вы его обязательно отведаете, мистер Франклин, можете не сомневаться. Милости просим, сэр! Милости просим!

Бедный старик! Он мужественно сражался с мраком покинутого дома, он принял меня с трогательным гостеприимством былых времен.

Мне не хотелось его огорчать. Но ведь этот дом принадлежал теперь Рейчел. Каково мне было есть и спать здесь после того, что произошло в Лондоне? Переступить порог этого дома значило себя не уважать, пренебречь чувством собственного достоинства.

Я взял старика под руку и увлек его в сад. Надо было сказать ему правду, иного выхода не оставалось. Беттередж был очень привязан к Рейчел и очень привязан ко мне, а потому, когда я ему все рассказал, он удивился и расстроился. Свое мнение он выразил со свойственной ему прямотой, приправленной самой позитивной философией из мне известных, философией беттереджской школы.

— У мисс Рейчел есть свои недостатки, я никогда этого не отрицал, – начал он. – Заносится иной раз. Вот и вас тоже поставила на место. Попали вы ей под руку, что и говорить. Господи, мистер Франклин, вы что же, женщин не знаете? Я ведь вам говорил о покойной миссис Беттередж, верно?

Говорил, и не раз. В его рассказах она являла собой пример бренности и своеволия прекрасного пола. Теперешняя история о ней исключением не явилась.

— Очень хорошо, мистер Франклин. А теперь выслушайте меня. Каждая женщина заносится по-своему. Стоило мне в чем-то жене отказать, как она садилась на своего любимого женского конька. Прихожу домой после целого рабочего дня, а она, моя распрекрасная женушка, кричит мне из кухни, что раз я так грубо с ней обхожусь, то и обед она мне готовить не станет. Какое-то время я терпел, как вот и вы терпите мисс Рейчел, но терпение в конце концов лопнуло. Спускаюсь вниз в кухню, беру миссис Беттередж в охапку – вежливо, ласково так беру – и несу в нашу лучшую комнату, где она своих подруг принимает. «Здесь тебе самое место, моя дорогая», – говорю, поворачиваю ключ в замке, а сам иду на кухню, запираюсь, снимаю сюртук, засучиваю рукава и сам готовлю себе обед. Приготовил, накрыл, как полагается, на стол и с аппетитом пообедал. Потом закурил трубку, хлебнул грогу, вымыл и убрал посуду, почистил ножи и вилки, вымыл плиту, а когда все привел в порядок, пошел в гостиную, отпер дверь и выпустил миссис Беттередж. «Я сам пообедал, моя любимая, – говорю, – и кухня теперь блестит и сверкает, тебе такое и не снилось». И, поверите ли, мистер Франклин, с этого дня и до конца жизни этой женщины мне ни разу не пришлось самому готовить себе обед! К чему я это? А к тому, что в Лондоне вы от мисс Рейчел стерпели, а в Йоркшире терпеть незачем. Вернемся в дом.