Книга Госпожа Сим – киллер, страница 60 – Джиён Кан

Свесившись с плеча мужчины, я иду.

Я иду.

К реке.

К реке.

У бабушки было трое детей-метисов. Моя тетя, которая целыми днями что-то бормотала под нос или рвала на себе волосы, кудрявые, как пружинки металлической щетки для мытья посуды, родилась от афроамериканца. Моя мама, которую прозвали Красной Бочкой, была наполовину белой. И еще был дядя. Скорее всего, он наполовину вьетнамец, точно не скажешь. Они были одной семьей, пусть и не родные по крови. Бабушка вышла замуж в восемнадцать лет, но к двадцати пяти так и не родила. Расставшись с мужем-тираном, она поселилась в районе, ныне известном как Паку-таун. И она же любезно рассказала мне историю этого места, хотя я никогда особо ею не интересовался.

Бабушка порой перемежала речь английскими фразами, услышанными в молодости от американских солдат, но поскольку все они относились к мужским и женским половым органам или сексу, то даже я со своими весьма скромными познаниями в английском краснел от стыда. Так или иначе, «Паку» в названии произошло от слова «фак». Паку-таун с 1950-х годов считался лучшим увеселительным районом в стране, поэтому город Д стал вторым богатейшим городом Кореи. Сейчас в Паку-таун может приехать любой, у кого хватит денег и смелости, но, говорят, еще тридцать лет назад он сплошь кишел иностранцами, и в первую очередь американцами.

Когда бабушку выгнал муж и от нее отвернулись даже собственные родители, Паку-таун представлял собой всего лишь маленький переулок из трех домов с черепичными крышами, где снимали комнаты двенадцать женщин, обслуживавшие американских солдат. По словам бабушки, владельцы этих домов платили местным работницам сумму, равную стоимости коровы, – даже сейчас деньги немалые. Бабушке было некуда податься, кроме как в родительский дом, но отец, терпевший большие убытки из-за падежа скота, отвел ее в Паку-таун. Однако не нашлось никого, кто был бы готов предоставить ей комнату. Ростом с кочергу, краснолицая, как заядлый алкоголик, с узкими глазами и вздернутым носом, бабушка стала работать на огромной кухне Паку-тауна. И она приросла к этому месту, стирая девичье нижнее белье, убирая комнаты, кухню и начищая солдатские ботинки. Женщины, стонавшие каждую ночь, как кошки, потом точно так же, как кошки, по ночам беззвучно рожали детей, бросали их и уходили из Паку-тауна. Так у бабушки появились мои мама, тетя и дядя, а сама она продолжила оберегать Паку-таун, который и тогда мало чем отличался от своего нынешнего облика.

Наша семья, за исключением меня, уже более сорока лет живет в Паку-тауне. Там, где снесли дома с черепичной крышей и построили современные здания, бабушка держала лавку с английским названием «Розмари милхаус». Не с девушками, а с рамёном и кимпапом. На рассвете мы втридорога продавали борющимся с похмельем мужикам горячий мясной бульон с грошовыми рисовыми шариками. Конечно, не вся семья с энтузиазмом работала в лавке. Например, моя огромная, стодвадцатикилограммовая тетя только и знала, что лежать на боку в одном из углов «Милхауса» и бесконечно пересматривать «Секс в большом городе». А дядя, вообще-то, был водителем такси, но подбирал рядом с вокзалом или около автобусной остановки только тех нерасторопных туристов, которые ехали в Паку-таун. Потому заворачивать кимпап приходилось моей маме, самой красивой не то что в семье, а во всем Паку-тауне. Черноволосая, с фарфорово-белой кожей, алыми губами и большими черными грустными глазами, она стала Мадонной для многих завсегдатаев района. В первую очередь мужчин привлекала мамина… мамина… мамина фигура.