Книга Тени Гонконга, страница 52 – Кристен Лэш

Наверное, ей никогда не нравилось смотреть прямо в камеру.

Я знаю, что это она. Слышу ее смех. Магия картинок, как всегда. Но здесь ма моложе, лицо у нее более худое и угловатое. Эту фотографию, наверное, сделали очень давно. Здесь моя мать до моего рождения. Даже до рождения Старшей Сестры. Когда она еще не была ма.

Но что вот это такое?

Вдали за ма какая-то тень. Лампы в спальне Третьей Жены нет, так что разглядеть мне трудно, но мне кажется, тень за ней… наблюдает.

Я думаю про ее картины. Про руку, высовывающуюся из гардероба.

Про нечто в виде девочки у ворот того дома.

У меня холодеет шея.

Я быстро поворачиваюсь. В комнате ничего нет. Только мебель Третьей Жены.

Я кладу все фотографии на старое место. Я почти выздоровела, можно вернуться к обычному ходу вещей. Я исполню предназначенное мне дело – найти ма, и это не все; я решила, что стану замечательным художником и лучшим на свете резчиком цзяньчжи. Я говорю себе, что таким образом я оказываю ей почет. Что так я сделаю ее счастливой. Но на самом деле я просто хочу, чтобы было не больно, и надеюсь, что могу вырезать эту боль из себя.

Днем, когда приходит Айи, я предлагаю ей почитать и детям Третьей Жены тоже, потому что теперь, когда их матери нет, наверняка этого никто не делает.

У нее раздраженный вид.

— Они младенцы. Они не поймут.

— Я тоже не понимаю то, что ты читаешь, – честно признаюсь я, – но мне все равно нравится, когда ты читаешь.

— Я загляну к ним, – отрезает Айи, – но читать не буду, это глупо.

Наконец наступает день, когда Первая Жена скидывает с меня одеяло и велит встать с постели – мол, надо пойти пройтись, иначе ноги превратятся в травяное желе. Сонно, толком не понимая, что происходит, я выхожу за ней из дома. Раннее утро, но воздух уже тяжелый и липкий. Первая Жена говорит, что это смена времен года.

Первая Жена говорит, что от такой прогулки у меня кровь побежит по венам, сама почувствую, но я не хочу чувствовать свою кровь. Я хочу обратно в постель.

— Даже слуги еще не встали, – ною я, пока она тащит меня по двору.

— Слуги! Ишь, китайская императрица нашлась!

Взрослые рано утром всегда злые.

— Если выйдем позже, – твердо говорит Первая Жена, выводя меня за ограду и таща по улице, – скорее всего, наткнемся на соседей, а они все знают, что ты была в «Катае» в ту ужасную субботу в августе. В тот день погибло множество людей, а ты выжила. Это как-то нехорошо выглядит. Почему ты выжила? Как выбралась? Как ты дошла домой? Люди разносят ужасные сплетни об окружающих, чтобы не слишком расстраиваться о собственной вонючей собачьей жизни. Я такого по отношению к нашей семье не допущу!

— А когда японцы уйдут из Шанхая? – спрашиваю я. – Чан Кайши ведь не дал им бомбить Чжабэй?

Я горжусь своими умными словами. Можно подумать, я знаю, где этот Чжабэй!

Хотя вообще-то я спрашиваю только потому, что мне вдруг начинает казаться, что Первой Жене хочется с кем-то поговорить про японцев. Про то, что происходит в Китае. А может, и во всем мире. Дядю окружающее не интересует, Третья Жена мертва, Вторая Жена витает в облаках, Айи слишком погружена в книги, а слуги слишком напуганы, так что поговорить ей не с кем.

Но вместо ответа Первая Жена только раздраженно фыркает. Значит, Чан Кайши делает не то, что следует. Дай ей волю, генералиссимус шел бы рядом с нами, гулял бы пораньше, чтобы не сталкиваться с соседями, чувствовал бы, как течет кровь по телу, а она бы ему объясняла, как управлять страной.