Книга Тени Гонконга, страница 112 – Кристен Лэш

Макс выслушивает мой гневный монолог от начала до конца, но отвечает мне только полуулыбкой.

— Погоди, – говорю я, выдохнув, – почему у тебя такой вид? Что происходит?

Во мне все еще кипит энергия; я пробую усидеть на месте, но у меня не получается.

— Они переводят всех шанхайских беженцев без гражданства в особую ограниченную зону, – говорит он. – Это в Хункоу.

— Что это значит?

— Гетто. Для евреев. Мне нельзя будет оттуда выходить. До окончания войны, наверное.

Теперь я все-таки сажусь, но в основном потому, что у меня подгибаются ноги.

— Что?

Я прекрасно его расслышала, и он это знает.

Макс снимает очки и потирает глаза. Без очков он выглядит совсем другим человеком. Если б он захотел, он мог бы использовать свой дар, чтобы предсказать конец войны. Но он не станет. И даже не объясняет, почему не станет, почему после того сеанса в доме Дяди ни разу не использовал свой дар. По-моему, сейчас самый подходящий момент. Раз уж сама земля идет трещинами вокруг нас.

— А можно мне с тобой? – спрашиваю я, удивляя и себя, и его.

— В особую зону?

— С тобой куда угодно, – говорю я, – и лучше уж туда, чем обратно к Дяде. Ну разве что ты совсем этого не хочешь. Тогда так и скажи, и забудем.

— Я не могу тебя просить пойти со мной, – говорит Макс, с трудом подбирая слова.

— А ты не просил. Это я попросила.

— Тебе понадобятся другие документы…

Если он велит мне остаться, я не стану на него кричать, как кричала на мистера Мэйденхэйра. Я на сегодня уже накричалась. В основном я просто устала. И хочу уже перестать гадать, где мой настоящий дом. Мы с Максом все еще очень хорошие друзья, но у нас три года разницы, и мы в том возрасте, когда каждый год идет за десять. А с тех пор, как я поселилась у Джорджа, мы не так уж много времени проводили вместе. Макс наверняка уже завел новых друзей, лучше и старше меня. Иногда, когда мы вдвоем и в груди у меня такое чувство, будто птица раскрывает крылья, мне даже кажется, что мы друг другу как чужие.

— Я видел много плохого, – говорит он.

Голос Макса вдруг звучит как у человека гораздо старше шестнадцати. Будто у него и правда каждый год идет за десять.

— В правительствах. В армиях. В людях. Я так долго не высовывался, стараясь выжить в этом городе, что иногда я вообще забываю, что можно и поднять голову. – Он медлит, потом продолжает: – Но когда я поднимаю голову, то очень рад, что ты рядом.

Он говорит так, как будто я – небо, и на секунду я и чувствую себя небом.

— Если ты поедешь со мной, – предупреждает он, – война окажется гораздо ближе.

Я даже не помню мир без войны. Всю мою жизнь ее становилось все больше и больше, как будто кто-то снова и снова заштриховывает один и тот же рисунок, делая его все темнее, – японцы строят все больше погранпостов и баррикад, все больше детей стоят вдоль тротуаров и предлагают себя незнакомцам в услужение, все больше трупов на берегах рек. В книгах люди обычно теряют свою привычную повседневную жизнь одним махом, будто им одним ударом отрезают ноги. Но оказывается, можно терять жизнь постепенно, как одну фишку маджонга за другой. Можно потерять ее и самому того не заметить.

Я пишу Джорджу длинное письмо с объяснениями и, чтобы не оставить ничего недосказанного, решаю написать и Дяде с Первой Женой, объяснить свое решение. Но когда я осторожно кладу письмо у передней двери, дверь открывается и выходит сам Дядя.