Книга Тени Гонконга, страница 11 – Кристен Лэш

Письмо?

Возможно, Мей не так ее поняла. Речь миссис Волковой представляет собой мешанину, еще пестрее, чем на палитре Мей, – русский, немножко харбинского диалекта и кантонский без тонов. Но дело даже не в языке: как Мей вообще может получить письмо, когда она тут официально не живет? Нигде официально не живет. У нее нет законного статуса в этом городе. Она беженка. Она где-то между пунктом отправления и пунктом назначения, и ни там ни тут не находится целиком, никакому месту не принадлежит полностью. Она посередине.

— Я знаю, что ты там! – кричит миссис Волкова.

Мей сжимает кисточку с такой силой, что на ладони остается след.

Большая бабочка-тонкопряд присела у края стола, на ее мисочке с краской, и трепещет крыльями. Миссис Волковой нравится накалывать таких бабочек на большие деревянные доски. Они поблескивают под стеклом, словно поверхность океана, но Мей ненавидит на них смотреть, ненавидит булавку между отражением ее собственных глаз в стекле.

Она так и не встала со стула.

Последним, от кого она получала письмо, был Джордж Мэйденхэйр.

Тонкопряд резко взмывает вверх, хлопая крыльями, и улетает, при этом опрокинув мисочку и залив стол синей краской. Краска стекает с края стола, капает на плитки пола. В иные дни Мей могла бы рассмеяться над таким происшествием, но сегодня ей кажется, что это ее вылили на пол.

На то, чтобы смешать краску как надо, ушло две недели работы.

Ее жизнь в Гонконге – это пять лет работы.

Хочет ли она опрокинуть и эту жизнь тоже? Чтобы она растеклась лужицей по полу, как дождевая вода.

Внизу в кабинете миссис Волкова сидит за своим столом и работает над японским нэцке, миниатюрной фигуркой из слоновой кости. Она любит дошкуривать их до такой степени, что никому, кроме нее, не понять, что изначально изображало нэцке. Стены покрыты бумажными вырезками Мей, в основном пионами самых разных форм и цветов, хотя прорези в бумаге всегда одинаковые.

Эта работа Мей продается лучше всего, но, возможно, дело просто в том, что именно ее она делает чаще всего.

Ручной зяблик миссис Волковой верещит в своей бамбуковой клетке, приветствуя Мей, а электрические вентиляторы, стоящие на стопках газет, верещат еще громче. Пройти по комнате непросто – здесь царит бардак, повсюду кучи трудно опознаваемых диковинок, всего, что когда-либо привлекло взгляд миссис Волковой.

У миссис Волковой есть некоторая тяга к тому, что никому больше не нужно. К тому, что уже не спасти. Так Мей у нее и оказалась.

Зяблик раздувает горло, как жаба. Миссис Волкова наконец поднимает голову, щурится и указывает на горный массив писем, выросший у подножия письменного стола. Мей не знает, почему от писем у нее обычно ощущение, что они как-то изменят ее жизнь, хотя на самом деле так почти никогда не бывает.

Она нервно берет верхний конверт.

От него исходит душный аромат, и Мей сразу понимает, кто это написал.

А может, она и так уже это знала.

Конверт открывается легко, одним движением ногтя. Бумага внутри легкая и гладкая – она бы идеально подошла для того, чтобы вырезать облака. Такие, какие бывают в солнечный день. Не те волокнистые на вид темные массы, которые Мей сегодня заметила в окно. Она делает вдох и мысленно готовится читать. Ей приходится кончиком пальца помогать штрихам укладываться на место – у Мей странное заболевание, которому она не знает иного имени, кроме словесной слепоты.