Книга Влюбленные русские девушки на фоне лазурного французского неба, страница 6 – Лев Ханин, Татьяна Юппи

Однако, когда уже все покончили с речами и прениями, когда стали подавать закуску и выпивку и даже пригласили на сцену скромный, немудрящий квартет музыкантов, высокий старик подошел к страждущему напиться Лесовому и участливо спросил: «Что с вами?» Больше к нему никто не подходил. У Лесового денег почти не было. Из гостиницы он откровенно удрал, надеясь успеть на полуночный поезд.

— Давайте пересядем за двухместный столик, вот за тот, как раз освободился. Лучше, чтобы никто не подслушивал. Я знаю, вы тут редко бываете, я только видел вас, но не знаю. Щербинский, – протянул ему старик чуть дрожащую руку. Если бы старик вскоре так назойливо не выпоил ему полстакана беленькой, Лесовой ни за что не вынул бы из кармана это зловещее фото.

— Боже, какое совпадение! – произнес старик и вдруг заплакал. – Извините. К старости человек становится сентиментальным. Вы же видели, я не пил.

Хитрый Щербинский и правда не пил. Чехов писал, что не пьют, не курят и не волочатся за женщинами только отъявленные негодяи. Однако любят признанные классики упрощать жизнь, а потом учить читателя нравственности и внутренней, так сказать, свободе. Какая пошлость.

— Это мой сын, – важно, картинно прижав фотографию к груди где-то напротив сердца, погладив и прижав ее к старому, чем-то нафталинным пахнущему пиджаку, проскандировал Щербинский.

Николай Щербинский, проведя полтора года в военных госпиталях Великой войны простым санитаром, затем проведя полтора тоже года (симметрии его всегда пугали) в самом сердце революции – Петрограде – и возненавидев эту революцию, стал выглядеть почти старичком. Эдаким мальчиком-старичком. Хотя при всем его старообразии ему было всего 20 лет.

Если рассматривать его деятельность сугубо последовательно, он: перевязывал раненых, кормил их с ложечки, научился махом делать корпии, выносил и хоронил трупы, заразился испанкой и чудом выжил, тосковал по маме и по сестре и еще по одной девушке, с концом исчезнувшей, демобилизовался после испанки, уже когда все рушилось, но успел получить из рук государя георгиевского кавалера, видел бои, смерти, холод и убийственную жару. Зарекался не слушать, но не мог не слушать рассказы о сплетенных в смертельной схватке телах женщин из батальона смерти, защищающих Зимний…

Для одного юноши, хрупкого и такого странного, мало приспособленного к жизни, все это было чересчур. Перед самой поездкой в Бийск заболел возвратным тифом, очень тяжело. Еле выжил, но выжил же. Он мечтал о своем особом предназначении, но не знал, в чем оно состоит. Он постоянно читал молитвы. И наизусть, и по книжкам, которые стал прятать. Чтобы спастись, из Петрограда решил добираться в Бийск вместе с мамой, которой дорога очевидным образом была не по силам. Но мама считала, что Коле одному она тоже была не по силам. За месяц дороги насмотрелись таких ужасов, что по приезде онемели от счастья на несколько дней, оба одновременно плакали без видимой причины или вдруг истерически смеялись. В Бийске снова заболел возвратным тифом, на то он и возвратный. Но эта атака была немножко терпимее предыдущей, очень помогало то, что дед и бабушка ухаживали, а мама и Коля были рады тишине и тому, что можно подкормиться. Колю мучили ночные кошмары, бабушка заваривала ему вкусные душистые травы: «с-под Белокурихи», говорила она, подергивая ртом. В этом году после гриппа у нее начался тик и не проходил, портя ее милое, добродушное лицо. От бульона из курицы, спрятанной от колчаковцев (вторую отдали все-таки им: своя жизнь дороже), отказывался твердым голосом: «Бабушка, Петров пост!»